Вокруг штаба

 

Вместе со мной ждал, когда его примут, поджарый старший офицер. У адмирала шло совещание.

- Простите, товарищ капитан первого ранга,- сказал я,- вы не знаете, надолго там? Или, может...

Он пересилил себя и глянул в мою сторону.

-  Туго со временем?- спросил    он.- Поплачьтесь адмиралу. Разыщет.

-  Вы меня неверно поняли,- сказал я.- Я просто думал...

-  Не имел в виду вас понимать,    старший    лейтенант.

Он сделал шаг к окну и оказался ко мне спиной.

Чем ближе к северу, тем все становилось жестче. Когда он упомянул мое сегодняшнее звание, я показался себе ряженым, хотя когда-то носил такую форму ежедневно, и уж что-что, а носить ее умел. Сейчас на мне было то, что дают стажерам в экипаже. Китель жал в ребрах, погоны торчали, а брюки я собрал ремнем на поясе, как завязывают мешок. Штаны эти были как кошмарный сон. После дождя они, должно быть, пахли грибами.

Вот как бывает, когда ты решил посвятить себя флоту на... три месяца. Говори с моряками по душам, но живи в таких брюках. Тебе наговорят. Можешь не сомневаться.

Не напишу я ни повестей, ни рассказов...

Из дверей кабинета вышли человек восемь. То были командиры лодок. Понималось сие и без того, чтобы разглядывать их нагрудные знаки. С тех пор как родилась эта профессия, их всегда узнавали. Немцы, народ-барометр на все военное, еще во время первой мировой завели в ресторанах обычай вставать, когда входил командир-подводник. Считалось, что подводника нельзя не узнать. Даже издали.

Командиры ушли по коридору.

-  Прошу,- сказал адъютант. Поджарый двинулся к двери.

-  Извините, товарищ капитан первого ранга,- сказал адъютант.-Вот товарищ корреспондент из журнала. Назначено.

Лицо поджарого повернулось ко мне, и во взгляде его отразилось полное отсутствие интереса ко мне лично и живое любопытство к представителю разновидности.

-  Вот оно что...- собрав губы в трубочку, сказал он.- Ну как же, как же. Им важней...

Я вошел в кабинет, ощущая всей спиной, что не только форма, но и кожа неладно на мне сидит. Вот едешь в такую командировку и поёшь себе, как тетерев, что она кому-то, кроме тебя, нужна. Потому что писать о моряках поучительно. Потому что это важно для молодежи. Это важно самим морякам. Это им просто необходимо... Ты даже готов уважать себя за такое самоотвержение. А потом тебе в спину смотрит поджарый каперанг. Нетрудно представить себе, что он думает.

Чувствуя спиной  его взгляд,  я шагнул  в  кабинет.

У контр-адмирала были глаза рыси. Радостные, коварные, бесстрашные.

-  Вот что,- сказал он, оглядев    меня.- Вот    что! Так дело не пойдет!

Он прошелся обдумывая.

-  Поезжайте обратно в экипаж,- сказал он.- Замшевый пиджак имеется? Не взяли? Худо. Яркий галстук с большим узлом? Французский? Можно. В таких дозах их идеология нам не страшна. В базу писатель приехал? Или кто? Траченных временем старших лейтенантов мы сами отыщем... Если понадобятся. Но они обычно не нужны. Нужны юные лейтенанты и молодые командиры лодок. Офицеры с максимальным, так сказать, моторесурсом. Это, кстати, одна из тем. И специ-фик. И особенностей. Это есть сегодняшний    флот.    А вы... писатель. И   пусть   все знают,   что вы   здесь.     И пусть вы это знаете. И пусть здешний народ знает, что вы о нем собираетесь писать. Ваша  профессия редка и значительна. Какую бы дребедень вы ни писали.

Он был так похож на рысь, что мне казалось, будто я вижу над его ушами светлые серые кисточки.

- Через неделю - в море,- сказал он.- А сейчас поезжайте обратно в экипаж, сдайте все это камуфло. Пусть  вам вернут вашу бриаровскую трубку, заморский

шарф и бриллиантовые запонки. Нам нужен писатель. Алексей Толстой нам нужен, Эренбург, Соболев. Флот у нас такой, что нам ни к чему селькор в жеваном кителе. Пока вы в таком виде, я и говорю с вами как со снабженцем. Прошу простить. Привычка.

 Он нажал на кнопку. В моих ответах пока не нуждались. Вошел адъютант.

- ГАЗ-69 в распоряжение товарища. Адмиральскую каюту на плавказарме. Пропуск.    - Есть,- сказал адъютант.

Когда я выходил из штаба, мне навстречу на лестнице попался одутловатый черноволосый капдва. Мы разминулись, прошли по нескольку ступенек: он - вверх, я - вниз, и остановились.

-  Здорово, - первым сказал он.

Я помнил его лицо, походку, голос. Помнил даже, что у него было туго с математикой. И вообще он тогда не блистал. Я не помнил только, кто он. Он не помнил, кто я.

-  Ты зачем к нам?- спросил он.

-  Да так.

-  Надолго?

-  Месяца на три.

-  А где сейчас?

Обычнейший вопрос, обязательный элемент любого разговора с однокашником. Вначале этот вопрос, а в конце разговора странное: "Передавай всем приветы". Кому? Какие приветы? От этих слов на меня всегда веет безнадежно забытым временем, когда мы были готовы улыбаться каждому, не различая, стоит ли.

-  Где ты сейчас?- повторил он. Я сказал, что приехал от журнала.

-  От "Кораблестроения"?

-  Нет, от литературного.

-  Да ну? Послушай, ты даешь. А что это ты в таком зипуне? И тут,- он кивнул на погоны,- недобор? Разжаловали?

-  Это временно. Я не служу. Мы не виделись двенадцать лет.

-  А-а...- сказал он.- Не служишь. На переподготовку, значит?

-  Да нет. Я же тебе объясняю. Корреспондентом,

 В его черных глазах что-то мелькнуло и остановилось.

-  Ты у нас не первый,- сказал он.- С нашего курса уже есть один. Писатель...

-  Кто?

-  Да этот. Господи... Знаешь ты его...- Он щелкнул пальцами и назвал мою фамилию.

Мы помолчали.

-  А ты читал что-нибудь у него?- спросил я.

-  Да раза два.

-  Ну и как?

-  Детали к месту швыряет. Вообще читается. Но только, думаешь, ухватил, а он... То ли побоялся, то ли не в силах. Но вообще-то ждем. Лелеем надежду. А ты что, не читал?

-  Читал.

-  Ну и что?

-  Не знаю.

-  Как твоя фамилия?- спросил он вдруг прямо. Я ответил.

-  Знаешь,- сказал  он.- Я   ведь теперь  вспомнил.

Вспомнил теперь и я. Он был на параллельном курсе другого факультета, потому я и не мог сейчас докопаться в памяти до его фамилии.

-  Обо всех мне, конечно, неизвестно,- сказал я,- но кое о ком слышу. Как вы тут под полюс ходите, как в кругосветку. Фамилии в прессе появляются.

-  С выдержкой времени,- улыбнулся он.

-  Ну естественно. Но все-таки, когда вы ордена получаете, нам становится известно.

-  Например?

-  Помнишь, такой здоровенный, из электриков, еще со сломанной рукой на пятом курсе ходил?

-  Шалимов. В академию сейчас уехал.

-  Точно. И  еще...  Из ваших один. Мне говорили, что ему чуть Героя не дали.

-  Кому это?

- Клычкину.

-  Врут, - уверенно сказал он.

-  Почему врут? У него уже два Красных Знамени.

-  Одно.

-  Точно знаешь? Мне говорили, что два.

Он расстегнул шинель. Перед колодками медалей выслуги лет я увидел у него красно-бело-красную ленточку.

-  Прости, Игорь,- сказал я. Теперь я даже вспомнил его имя.

-  Жамэ,- сказал   Клычкин.- Никогда.- И   засмеялся.

-  А ты кем тут?- спросил я.

-  Да старпомом...

-  Почему вздыхаешь?

-  Тебе показалось.

-  А Знамя за что получил?

-  Знамя-то? На лед босиком вышел.

-  Ну брось. Я серьезно.

-  И я.

-  Ну все же, за что?

-  Правда. Не босиком, но в сандалиях.

-  На полюсе, что ли?

-  Неподалеку. Ну, бывай. Иду на доклад. Где искать-то?

-  На первой плавказарме.

-  Добро,- сказал он.- Соседи.

Шофер, которого мне дали, был лихой. Мы неслись виражами между сопками, сопки стояли в снегу, они сверкали под солнцем, и из голубоватого протаявшего снега торчали черные сырые бока скал. Небо было как самаркандская эмаль. Шла весна.

На контрольном пункте перед металлическим шлагбаумом матрос с монгольскими глазами минут пять неподвижно смотрел в мой пропуск. Так же он смотрел в него часа четыре назад. Рядом с матросом стояла собака. Но не овчарка, канонический образ стража, а замызганная дворняжка, из тех, что по деревням кусают велосипедистов за пятки. Но здесь она набралась необыкновенной серьезности. Когда мы тронулись, она даже не подняла головы.

И мы опять понеслись.

Сопки были те же, и камни те же, и та же весна. И дорога местами даже хуже, но что-то переменилось. Может, прибавились эти развилки, на каждой из которых сворачивай куда хочешь - никто не спросит у тебя пропуск. И какой-то обшарпанный грузовичок, который везет старую мебель. Куда он и откуда? Десять раз ведь я бывал в Заполярье и всякий раз, как вижу здесь остов старой машины, или дом, который уже сносят, или заброшенную тропку, поражаюсь - когда же это успели уже использовать и бросить? Для меня всегда начало истории Заполярья связано с тем днем, вернее, той ночью, когда я шел по совершенно безлюдному новенькому городку. Фонари сияли, снег визжал, я ноги уже леденели. В руках у меня были два громадных новых чемодана, по небу летали блики сияния, а рядом со мной шла жена. Визжал снег. Сияли фонари. Она шла в новой шубке. Впереди у нас было все, что теперь уже позади...

"Козел" несся между сопками.

-  Из каких мест?- спросил я у шофера.

-  Это вы насчет урожая?

Даже этот и то понимал, что я не офицер. Хоть и в погонах. Я посмотрел на него. Что-то здорово за эти годы изменилось. Я сегодня узнал, что там, за шлагбаумом, нет ни одного матроса на лодках без десяти классов или техникума. Вот какие пироги.

-  Курские мы,- вдруг сказал шофер.

-  А что,- сказал я.- Большой ведь город. Сам я никогда не бывал в Курске.

-  Курские мы,- дурачась, сказал шофер.- За Обводным такая улица есть в Ленинграде, Лиговку пересекает.

Неслись мы так, как носятся только штабные машины на Севере.

-  Любишь?..- спросил я.

-  Ленинград-то?- со    злой    торжественностью  на лету схватил шофер.- Его оград узор чугунный? А как же!  Лиговку больше всего.  Вы  знаете,  немцы  хотели Ленинград без Лиговки взять. Они на нее торпеды бросали.

-  Как?

-  А так - торпедами  бомбили.  Не  нравилась она им. У нас на Лиговке грибы растут. От грязи. Между трамвайными путями. Может, потому.

-  Загибаешь,- сказал я.

-  Может, и загибаю. Долго вас в экипаже ждать?

Обратно мы ехали еще быстрей. Матрос опять долго, еще дольше рассматривал мои документы. С таким вниманием и бесстрастностью можно рассматривать шпаргалку на экзамене.

Дисциплинированная собачка толково дежурила у его ног.

 На плавказарме меня ждала отделанная сереньким интеллигентным пластиком адмиральская каюта. Мне отдали ключи. Один был от двери, другой - от сейфа. Я стал искать сейф. Глупо иметь ключ и не знать, зачем он. Сейф оказался вмонтированным в нижний ящик стола. Ящик до конца не выдвигался, мысль конструктора была понятной - вокруг сейфа сложности обыкновенны.

Я сидел на корточках около сейфа, когда ко мне постучали, и в дверях появилась круглая лысая голова и погоны капитана первого ранга.

-  Простите,- сказал он.- Слышу, сосед появился. Не скажете мне, вода у вас идет?

-  Не знаю.

-  Проверьте.

     Я открутил кран. Вода не шла.

 - Адмиральские каюты, называется. Что бы нам с ним сделать? - С кем?

- Да с этим, с начальником плавказармы... Послушайте, пойдемте-ка на минуточку ко мне. Мне аудитория нужна. Будьте зрительным залом.

Его каюта была от моей через переборку.

Он глянул в телефонный список и набрал номер.

-  Дежурный? Попросите начальника ПКЗ в третью каюту. Да, к капитану первого ранга Шкаеву. Так точно. Из Москвы. Да сейчас же.

Положил трубку. Живой он какой-то был.

-  Раздолб, что ли, ему учинить? Но    нет.    Долог путь рассказа, короток путь показа. Так, кажется, кто-то из древних сказал? Только кто?

Младший лейтенант пришел почти сразу. Нам было слышно, как он потоптался около каюты. Робел.

-  Разрешите?

-  Прошу!

Тот бережно переступил комингс. Не такой уж он растяпа был, этот микромайор из сверхсрочников. Деловая его биография прослеживалась отчетливо - курсы, звездочка, надежды на береговой клуб или Дом офицеров... И тут вдруг судьба спиной - плавказарма. Оттого и вода не шла.

- Ну как дела?- спросил Шкаев.- Давно на Севере?

Тот что-то ответил. Невразумительное. Понимал, верно, что все не так просто.

-  Так мы для  чего вас с товарищем  позвали...- Шкаев посмотрел в мою сторону.- Мы вас позвали обсудить некоторые, так сказать, аспекты военно-морской службы.

Младший лейтенант переминался.

     Шкаев вынул из шкафчика стакан и фляжку из нержавейки, плеснул.

-  Сошлетесь   на   меня,- сказал   он.- Закуски   вот только нет.

-  Запьем, товарищ капитан первого ранга. Только бы дверь...

-  Вот именно,- согласился Шкаев.

Он запер дверь на ключ и ключ положил в карман. Младший лейтенант стоял посреди каюты.

-  Смелей!- сказал Шкаев.- За успешное руководство плавказармой.

Тот взял стакан и, ничего не сказав, опрокинул в себя.

Лицо его убавилось, глаза закрылись. Он ощупью схватился за кран умывальника и стал его откручивать. Кран захрипел, засвистел, и из него упала оранжевая капля. Воды не было.

-  Не идет, что ли?- сказал Шкаев.

Младший лейтенант с остекленевшим взором рвал на себя ручку двери.

-  Понял?- сказал Шкаев.

Младший лейтенант открыл рот. Он задыхался.

-  Будет вода? Говорить тот не мог.

-  Будет вода?

-  Сейчас,- наконец выдохнул тот.- Скажу, чтобы сейчас дали.

-  То-то,- сказал Шкаев и открыл дверь.

-  Жестко,- сказал  я,  когда  младшего лейтенанта не стало в каюте.

-  Только так.

-  Я вижу, у вас есть хватка. Опыт, так сказать...

-  Да уж что-что... Только горб это, а не опыт.- И он выразительно хлопнул себя сзади по шее.- Я шесть лет лодкой командовал. И вообще, молодой человек, перед вами старик. Мне, знаете ли, пятьдесят четыре. А вам? И что вы вообще здесь делаете? Дайте-ка мне отчет. Почему вы влезли в адмиральскую каюту? Выкладывайте.

-  Человек я береговой...

-  Разговорчики,-сказал Шкаев.- У меня глаз на беглецов с флота наметанный. Слушаю вашу легенду. Говорите что угодно, вернее, что привыкли говорить, а наше дело добраться до сути. Так вот, вопрос первый - почему ушли с флота?

Глаза его смеялись и допрашивали. А язык... Что ж язык? Версалем на нашем флоте не пахнет. Надо ловить интонации.

Так и так, сказал я. Это верно, что я раньше служил. А потом хрустнул позвонок. В каком смысле хрустнул? В прямом. А теперь? А теперь вот литработа.

-  Хорошо пишете?- спросил Шкаев. Интересно, какого ответа он от меня ждал?

- Ну так вот,- сказал он,- дайте что-нибудь на вечерок. Прочту, тогда и обсудим.

Есть у пожилых офицеров характерная черта: они считают, что нет дела, которое было бы непосильно. А может, они в чем-то главном и правы?

-  Тогда и обсудим,- повторил он. Когда так просят, попробуй не дай.

Шкаев, как и я, ждал похода. Мы должны были пойти на одной лодке. На следующее утро он постучался ко мне сразу после завтрака. Литературных разговоров не заводил.

-  Зрелище имею вам показать,- сказал он.- Пойдемте на палубу.

Я вышел с ним на бак плавказармы.

По всем косогорам от пирсов до штаба, между казармами и вдоль дороги, что вела в городок, копошились черные фигурки.

-  Аврал к приезду комиссии,- сказал Шкаев.- Питер Брейгель Старший.

Действительно, в разнообразных позах черных фигурок на пятнах снега была картинная живописность. Фигурки двигались, шевелились, оставаясь каждая в своем квадратике. Подправляли ступеньки деревянной лестницы на боку косогора, подновляли перила, в десять метел мели причальную бетонную линию, тащили на плечах свисавший петлями километровый кабель, катили баллоны.

Несколько матросов рогожными швабрами красили кузбасским лаком обнажившиеся в приливе мазутные камни.

-  Во дают!- сказал непосредственный Шкаев.

-  Так остановите,- сказал я.- Вы же в некотором роде именно и есть тот, кого ждут. Это ради вас камни красят.

-  Остановить? Ни за что. Ни в коем случае! Это вершина аврала, всплеск его, это, так сказать, береговой   дизайн,   а   вы - остановить!   Смысл   генеральных проверок не только во всеобщем аврале. Смысл еще и в том, чтобы любой матрос понял: его трудом интересуются. Больше того, в его силах комиссию порадовать, удивить, а если шевельнешь мозгом, то   даже   ошарашить. То, что комиссия остановится и будет долго на эти крашеные камни смотреть,-совершенно несомненно. Перо, конечно, кому-то вставят, можете не сомневаться,- за бочку лака, за испорченные швабры, но комиссия придет в необычайно хорошее расположение духа. Кстати, от складского майора, который это придумал, или от мичмана-интенданта больше и потребовать нечего.

-  Вы заметили,-спросил я,-что занавески на иллюминаторах в тех каютах, где мы живем, мечены от руки?

-  Да ну?

-  Болгарским крестом - номер плавказармы и номер каюты.

- А...-сказал Шкаев.-Знаю. Это вестовой. Присмотритесь. Боевая единица, весьма, я бы сказал, оригинальная. Кстати, у вас есть одеколон? Держите его в сейфе.

Вернулся к себе я не сразу. Мы со Шкаевым еще постояли на палубе, потом прошлись по пирсу. Когда я пришел в каюту, на линолеуме высыхали влажные пятна от тряпки, кран сиял исступленным блеском, иллюминатор был слегка приоткрыт, и из него тянуло бодрой струйкой морозного кислорода. Бумажник с документами и деньгами, который я забыл на одеяле, лежал теперь посередине письменного стола. Флакон "Шипра" с умывальника исчез.

В каюту постучался Шкаев. Одному ему не сиделось.

-  Ну  что? - спросил  он. - Составляете  творческие планы?

Веселый яд сочился из его слов, был в стрельнувшем по моим бумажкам взгляде. Ему смешно, наверно, было думать, что со временем он станет читать как литературу о подводниках то, что я напишу.

-  Отложите, - сказал    он. - Пойдемте еще побродим. Перед походом надо побольше гулять. Денек, знаете ли, солнце.

Я ждал, что он заговорит о рукописи, которую я дал ему на вечер. Но Шкаев о ней не вспоминал.

Оживление на косогоре замирало. Кое-где вдоль дороги еще мели смешанную со снегом пыль, и около складов лежали на бетоне вытащенные на просушку брезенты, но всеобщий аврал уже сник. Трое матросов катили мимо складов баллон сжатого газа. Они толкали его ногами. Солнце давало бледную тень, Оно еще не грело.

Мы вышли к первой сопке, кругом теперь были только камни да снег, и какие-то крупные птицы, наверно вороны, лениво отмахиваясь, висели впереди над дорогой, там, где у самого ее изгиба торчал черный утес. На вершине утеса росли карликовые березки, и легкий, легчайший звон слабого, но постоянного ветра стоял в камнях, березках, столбах. Мы шли молча. За сутки, что мы были знакомы, я уже привык к насмешливому выражению лица Шкаева, а сейчас глаза старого подводника были серьезны, почти печальны.

-  Напомните мне как-нибудь на лодке, чтобы я рассказал вам одну историю, - сказал он.

Мы уже ушли далеко в сопки.

-  А может, сейчас расскажете?

-  Нет, - ответил он. - Сейчас не стоит.

-  Ну хоть о чем?

-  О чем? Да так сразу не скажешь... Вот у вас в вашей рукописи употреблено слово "родина"...

Он остановился и посмотрел мне в лицо. Ждал чего-то.

-  Это ведь не понятие, не предмет вне нас... А вы еще в перевернутый бинокль норовите...

Он замолчал. Мы повернули обратно, и, лишь когда увидели снова впереди пирсы и черные спины лодок на фоне белоснежных сопок противоположного берега бухты, старый каперанг тронул меня за плечо.

-  Потом, на лодке, - сказал он. - Может, вас укачивает, или затоскуете, или еще что-нибудь...  Столичный вы сейчас какой-то. За материалами приехали. Продукцию гнать. Вы уж простите.

 

На плавказарме

 

Вестового я увидел вечером. Вероятно, он решил, что меня нет, и, прибрав у Шкаева, вошел не постучавшись- душевая у нас со Шкаевым была общая.

Вошел и остановился, высокий, нескладный, чуть не сказал - мальчишка. Нет, мальчишечьим у него было только телосложение, а лицо из-за полуоткрытого рта с немного отвисшей нижней губой могло бы показаться лицом слегка тронутого, если бы не пронзительно добрые глаза.

-  А... вы тут, - сказал он и улыбнулся, как ребенок, уверенный, что его не обидят.

В руках у вестового была веревочная швабра-семихвостка. Все еще глядя на меня, он сделал неуверенный шаг по каюте, и швабра потянулась за ним по линолеуму, оставив мокрый след.

-  Вы, говорят, в поход идете? - сказал вестовой. - Сами захотели или вы по работе?

Я вспомнил слова Шкаева, пропажу моего "Шипра" и решил, что попрошу вестового в каюте не убирать. Но тот угадал мои мысли.

-  Вы,    наверно, думаете, что это я ваш одеколон взял? - сказал он. - Это не я. Правда.

И, видя, что я молчу, добавил:

-  Я убираю эти каюты. Ваши две и по левому борту-такие же две. Это мое заведование. Я это люблю...

-  Что любите? Убирать?

-  Да. Порядок наводить. И угадывать по вещам, за кем убираю...

Отвык я, что ли, от откровенности? Стало неловко, а вестовой, заглядывая мне в глаза, продолжал:

-  Зимой тут один капитан второго ранга приезжал с аквариумом.

-  С аквариумом?

-  Ага. Маленький такой аквариум, переносный, просто банка плоская. Под шинелью в самолете вез, чтобы рыбки не замерзли.

-  А зачем он их вез?

-  Потому что живородящие. И должны были вот-вот... А ему в командировку ехать. Он их с собой. Потому что, говорит, два года ждал, когда они станут мальков на свет производить.

-  Ну дождался?

-  Дождался, только в походе. Я у него тоже перед походом спрашивал -не боитесь? А он отвечает: "Ты что, смеешься, - говорит,- у меня мальки должны появиться".

Странное воодушевление плескалось в глазах вестового.

-  На лодке сразу все сделали, что для рыбок нужно,-продолжал он, -трубочку с воздухом, лампочку. А здесь мы с ним бились, бились -никак. Да еще на три дня котел из строя вышел - в каютах иней. Он между подушками аквариум ставил. Полежит рядом, нагреет  подушки,  потом  этими  подушками  аквариум  обкладывает. Вот тут, в головах, где у вас книжка лежит. Они у него тоже одеколон аукнули.

- Кто?

-  Если б узнать. Утром я прихожу делать приборку, открываю обе каюты. Уберу одну, перехожу в другую.  Почти  всегда дверь заперта -та,  которая сейчас не нужна, а если только забуду - они тут как тут...

-  А вы часто забываете каюты запирать?

-  Мама мне говорила, что я болен рассеянностью. А тут говорят - разболтанный.

-  Кто говорит?

-  Начальник плавказармы.

Я вспомнил, как тот рвал дверь из каюты Шкаева и как Шкаев соболезнующе на него смотрел.

-  И часто они аукают?

-  Да нет. Но это вроде игры.

-  Хорошая у вас игра.

-  Ну    нет, - решительно сказал он. - Тут никогда ничего не пропадает.

Видно было, что он любит эти каюты.

-  Это вы вышиваете на занавесках?

-  Заметили, да? - просиял он. - Очень домой хотелось. А вы, правда, на лодке идти не боитесь?

На следующий день я спросил о вестовом у Шкаева.

-  Побеседовали? - спросил он. - Правда, любопытный?  Я, знаете, много с ним говорил. Неглуп. Читает много. Но что-то в нем есть такое... Непроходимость какая-то... С этим одеколоном, например.

-  Вы думаете, что он сам?

-  Батенька... - устало сказал Шкаев. - Ну не надо, прошу вас. Я уже догадался, что вы доверчивый.

В эти дни перед походом я иногда ходил или ездил автобусом в городок.

Городок медленно просыпался после полярной ночи. Бледное солнце, которое светило по три-четыре часа в день, понемногу превращало в цветное то, что было еще недавно черно-белым или черно-серым. Цвета домов, сопок и неба пока еще оставались мутными, словно краски, смешанные вместе, но уже понемногу желтое, розовое и голубое влезало в пейзаж. Это был затяжной, холодный рассвет. Даже солнце не рассеивало окончательно рассветной мглы. Морозная мгла висела над городком, висела над парившим заливом, стояла даже в каюте, когда ты открыл дверь и каюта еще не знает, войдешь ты или нет. А потом щелчок выключателем -и каюта превращается в твой дом.

Вечерние шаги по палубе отличаются от дневных, а тем более утренних. Утренние шаги над головой я не люблю с детства - это горн, который с секунды на секунду выдернет тебя из себя, а заодно и из пригретой койки, это крик: "Отсекают!", с которым мы неслись по трапам и шкафутам "Авроры", служившей нам спальным корпусом. Мы бежали, натягивая на ходу тесные в подмышках тельняшки, а наш железный командир роты с секундомером стоял у выходного трапа, подняв, как шлагбаум, руку, и с последним шажком секундной стрелки обрубал тех, кому суждено было сидеть взаперти субботу и воскресенье, еще субботу и еще воскресенье. Амнистий не бывало, сам он сидел с нами вместе... Я не люблю звука утренних шагов по палубе. Кто ходит надо мной днем, я не слышу. А к вечеру звук шагов по палубе всегда немного задумчив, в вечерних звуках вообще нет металлической несомненности утра, в вечерних шагах слышится характер, ожидание  или  меланхолическая  потребность одиночества, в которой обычно не признаешься, минутного, как бы скользящего и не фиксированного, но все же созерцания, бессознательной задумчивости.

Лодки подходили к плавказарме обычно ночью. О том, что они у борта, я узнавал по утрам - так тихо они подходили. Пришедший на плавказарму экипаж расползался по коридорам и душевым. В кают-компании оказывались новые офицеры. Среди прибывших всегда были двое-трое, кто глядел на мою гражданскую одежду с враждебным недоумением. Но интересоваться, кто я и почему в таком виде, было неосторожно.

Самым ревностным хранителем строевых порядков оказался интендантский майор, который командовал береговой столовой около штаба. В эту столовую повел меня Игорь. Мы уже сидели за столиком, уже съели суп, когда к Игорю подбежал матрос в белой куртке и, нагнувшись, стал что-то ему говорить, глазами указывая то на меня, то на сидевшего поодаль майора. Одутловатое лицо Игоря застыло. Матрос, поглядывая на меня неодобрительно, ждал ответа. Видимо, ему льстило участие в наведении порядка среди офицеров.

Игорь тускло взглянул на матроса. Тот сразу подобрался.

-  Идите, - сказал Игорь.

Следующим к нашему столику подошел дежурный по камбузу. Игорь выслушал мичмана, вытер рот салфеткой, посмотрел в окно и, помолчав, сказал:  - Идите. Еда в меня уже больше не лезла.

-  Подойти-то    боится, - сказал    Игорь, глянув на бродившего в дальнем конце зала майора,-Плавсостав, видишь  ли,  всегда   прав.  Даже  когда  он  не  прав.  А кстати, ты чего это не в форме?

-  Адмирал так решил.

-  Вот именно, - сказал Игорь. - Нечего пугать народ. Худую тебе форму тогда дали. А с начальством общую точку зрения иметь приятно.

Мы вышли с Игорем из столовой.

-  Скоро в море-то?

-  Вот-вот, - сказал он. - Пойдем-ка, кстати, получишь барахло.

Самое приятное из того, что мне дали, была офицерская пилотка и большие, очень мягкие кожаные рукавицы. Рукавицы были с двумя пальцами. Как я убедился потом на лодке, они замечательно удобны. Всюду то масло, то графит - не будешь же через каждую минуту мыть руки.

У двери каюты на плавказарме Игоря ждал капитан-лейтенант. Лицо у него было веселое, гордое и живое. Чуткие тонкие губы, тонкий нос с горбинкой, посадка головы, как у декабриста.

-  Ждешь? - спросил Игорь.

-  Точно так.                                                           

Вывернутые слова на военной службе можно произносить не всем. Не каждому они идут. Этому Жерару Филипу было можно.

-  Гвоздев к вам придет, - сказал Жерар Филип.- Его сегодня адмирал взял на булавку.

-  Да ну? - отпирая   дверь,     спросил   Игорь. - За что же?

-  Гвоздев был в штабе, у флажка'. Идет по коридору, а навстречу адмирал. Гвоздев остановился, честь отдал.   Адмирал  тоже  остановился.   "Вы, - говорит, - лейтенант, откуда?" Ответил. "И кем?" - "Командиром группы,  товарищ  адмирал". - "Как   служба?" - "Нормально,   товарищ адмирал". - "Не очень, - говорит, нормально; старпом,     видно, у вас чересчур добрый". Гвоздев молчит. "Атомный вес     хлора?" -- спрашивает адмирал. Тот глазами хлопает.     Из головы вылетело. "Хорошо, - говорит, - тогда     наводящий   вопрос:   шинель от полу?" - "Тридцать пять, товарищ адмирал... И то и другое..." - "Ну хоть     вспомнили, - говорит, - а старпому все  же передайте тезисы  нашего разговора; возможно, после этого вы станете ему не так безразличны".

(1 Флажок- флагманский специалист.)

Помолчали.

-  Тлеем, -сказал Игорь. - Нельзя сказать, что горим, но тлеем с дымом. Стиляги чертовы. Мода, видите ли, пошла -шинели укорачивать. Гвоздев что, у нас третий за месяц? Познакомьтесь.

-  Киреев, - сказал мне Жерар Филип. - Помощник командира.

-  Еще дела? - спросил Игорь.

-  Личная просьба есть. Моя.

-  Давай.

-  Уходил в отпуск Болотов, брал у меня   деньги... Теперь прислал перевод. Но не в соединение, а в городок. И мне этот перевод не дают.

-  Почему?

-  Не вам, говорят, перевод.

-  Объясни! Что ты солому жуешь...

-  Доверенность нужна.

-  Кому? На что?

-  Мне. На получение перевода.

-  Отчетливей.

-  Имя мое в удостоверении - Гаврила Андреевич.

-  Знаю. Дальше.

-  Но   все   зовут меня   Геной.   С самого   училища. Вот Болотов и прислал перевод на Геннадия Андреевича.

-  Что нужно?

-  Печать. Иначе я этих денег не получу.

-  "Под     трибунал,  под     трибунал, - замурлыкал Игорь. - И в долговую яму..." Пиши.

"Я, - писал Жерар Филип, - нижеподписавшийся Киреев Геннадий Андреевич, доверяю получить Кирееву Гавриле Андреевичу..."

Игорь за цепочку вытянул из внутреннего кармана печать и дыхнул на нее.

-  Не Киреев ты, а Киже, - сказал он и со всей силы хлопнул печатью по странной бумажке.

Только Киреев вышел, только Игорь расстегнул тужурку и, улыбнувшись, сел напротив меня, только собрался я расспросить его о полынье, полюсе и сандалиях, как раздался стук в дверь.

- Разрешите войти, товарищ капитан второго ранга?

Лицо Игоря приняло размытое, скучное выражение.

Офицер, который стоял в дверях, мог бы быть рекламным экспонатом на выставке флотской моды. В морской форме существует та неуловимая грань, за которой пуговицы, погоны, материалы брюк и тужурок, соотношение размеров и частей формы, продолжая оставаться предписанными уставом, все же являются уже не массовыми. Вместо давленных штампом пуговиц являются литые анодированные, и якорь на этих пуговицах чуть более изящен; вместо казенных сорочек с воротниками, похожими на собачьи уши, - рубашки с еле видной ребристой ниточкой, и уголки воротника вполне острые, но линия их неуловимо следует сегодняшнему крику моды.

-  Разрешите войти, товарищ капитан второго ранга?

-  Да вы уже вошли.

-  Разрешите обратиться? Игорь кивнул.

-  Разрешите доложить? Игорь кивнул опять.

-  В заведованиях по приготовлению боевой части один...

Тут он замолчал и уставился на меня.

-  Говорите, - сказал     Игорь. - Докладывайте. Товарищ идет с нами.

-  Разрешите продолжать?

Игорь передернулся. Из доклада штурмана вытекало, что докладывать было, в общем, не о чем. Еще раз пять повторив "разрешите", он наконец вышел из каюты.

-  Щелкунчик, - сказал      Игорь. - Щелк да  щелк, щелк да щелк.  Каблуки   бы   пожалел.   Выгоним.  Несмотря на всю его исправность.

-  А исправен?

-  Ну! Не то слово. Штурман просто высочайшего класса. Но вот видишь какой. Дождется со  своим щелканьем, что его кто-нибудь покусает. "Разрешите войти",  "разрешите доложить",     "разрешите обратиться", "разрешите то, разрешите это". А не разрешишь, так и будет стоять и есть тебя глазами.  Исполнителен,   как немец.   Иной раз   так   хочется   его изругать - и   не  за что. А после разговора на стенку лезешь.

-  Что же вы его держите?

-  А что сделаешь? Отличный штурман, но чувство юмора ампутировано. Так нет пока такой статьи -гнать за это. Вот если бы, скажем, у него пальца на ноге не хватало...  Но, вообще говоря, даром он нам, конечно, все равно не обойдется.

Сказал и схватился за дерево.

 

Перед выходом

 

С "газиком", который определил мне командующий, вышла неувязка. Я-то думал, что получил машину в свое распоряжение, но Игорь, услышав от меня об этом, только свистнул.

-  Съездил - и будь счастлив, - сказал он. - Штаб на  транспорт прижимист.  Гарантирую,  что не разъездишься.

Я не послушался его и пошел в штаб - хотелось посмотреть окрестности. Особенно места прошлых боев. Но когда я пришел к дежурному по штабу, то понял, что единственный шанс вырвать машину, это сослаться, кроме слов адмирала, еще и на неотложное дело. А какое у корреспондента может быть дело?

-  В редакцию, в редакцию, - сказал я. - Флотская газета... Оттуда, кстати, не звонили?

И вместо прогулки по окрестностям мы опять покатили по той же дороге, на которой стоял шлагбаум с гордой сторожевой дворняжкой. Шофер был тот же.

На дороге стояло необыкновенное оживление. Все время нам навстречу попадались зачехленные брезентом тягачи. Иногда они ехали в одиночку, а иногда их появление на шоссе предупреждали "газики" с красными фарами. Тогда мой водитель отруливал в кювет и останавливался.

Охрана из медленно проезжающих машин немигающе и бесстрастно рассматривала нас. Хрипящий тягач проходил мимо, где-то над нами, как поваленная набок колокольня или пролет моста, ползла обернутая в брезент штуковина, потом, занимая все полотно бетонки, прокатывалась задняя платформа на восьми или черт ее знает скольких спаренных громадных колесах, а потом снова охрана и снова красные фары.

-  Ну  и  времечко  мы  выбрали, - сказал  я  водителю.- Что это они разъездились?

Он вырулил на дорогу, глянул на меня украдкой, но сдержаться так и не смог.

-  Ученья,-сказал он, -будто не знаете...

Его прямо распирало изнутри. Наверно, он полагал, что кто-кто, а я-то уж в курсе дела. Потому, мол, и прислали. Теперь, кстати, так думать стал и я. Об ученьях, конечно, мне никто не сообщал, но ведь могли же меня послать на месяц раньше или на месяц позже? Нет, видно, кто-то подумал там за меня.

-  Зачем   притворяетесь? - спросил      водитель. - Я и то знаю.

Мое молчание он оценил по-своему. Наверно, он его одобрил, потому что глядел уже гораздо дружелюбнее, чем при первой поездке. Он даже решил пооткровенничать.

- Мне лично тут нравится, - сказал он.- Служишь так уж служишь.

-  В каком смысле?

-  А во всех. Лично я не люблю, чтобы ты служил, а у тебя дом под боком. Неспокойно. Тогда и служить не стоит. А уж тут до дома - ого-го...

Теперь нам навстречу ехали один за другим грузовики с торчащими из-под капотов заборниками воздуха. Их колпачковые крышки торчали выше кабин.

-  Другие советуют - женись... - вдруг   сказал  мой водитель. - Раз  пишет - в отпуске,   мол, и женись. А чего жениться-то? Она - в университете, ты - в армии.

Он подождал, хотел, видимо, чтобы я как-то поддержал его мысль.

-  Ждать-то будет? - спросил я.

-  Чего ж ей не подождать? Я ведь не водку пью.

-  Специальность есть гражданская у тебя?     Дело какое-нибудь?

-  Гражданское-то?  А  как же?  Слесарь четвертого разряда. Только я   шоферить     пойду. У   меня   первый класс к демобилизации набежит.

-  Любишь машину?

-  А чего ж...

-  Бережешь, видно. Вон все ручки обмотал.

-  Чтоб красивее. Я тут вон одного подвозил, а ему, видите,  пиво надо открыть. Зубами уцепился, хрустит, а все никак, он вот об эту ручку раз - и ободрал... Я ему говорю - мало что ты ленту всю испортил, так еще и краску царапнул. Извини, говорит, не думал. Будто он вообще о чем-нибудь не своем может думать. Я тебе, говорит, этой ленты хоть мешок достану... Достанет он...

Узенький месяц неожиданно ярко блеснул справа от дороги и, запрокинувшись, заскользил над сопками. Он был как чайка.

---Вон  на том  КПП дружок служит. Тоже с Лиговки...

 

А я все смотрел на месяц, ныряющий за сопки. Была в нем, как всегда, условность и сказка. Душа не может равнодушно перенести изысканности тонкого серпика над нами, и нам надо напрячь воображение, чтобы считать месяц видимым краешком невидимого физического тела. Луна в нашем сознании живет сама по себе, а месяц (скорее в подсознании) -сам. На Луне мы можем разыскивать и показывать детишкам тары и лесосеки, мы можем рассуждать о закрытой от нас лунной спине, спорить о дисперсной почве одноликой спутницы Земли или о ее разреженной атмосфере... Небесный серп же из другого мира. В нем нет изъянов. Он символ или частица зыбкого настроения. Месяц можно повесить за рожок, он бежит, цепляясь за кусты, его можно разбить в замерзшей луже, он выныривает над полем или рекой, если мы его очень ждем, и все же всегда неожиданно; на месяце можно загадывать, на его помощь надеяться, он играет с тобой, как дельфин, скакнувший из воды.

Месяц опять нырнул за сопку, вылетел и снова исчез, и была в нем бестелесная суть, как в цифре, букве или в древнем магическом знаке, который живет независимо от того, помнят ли люди его изображение...

-  Лично   мне, - сказал      водитель, - не   нравится, если жена там, а ты тут.

Он смотрел на дорогу. По дороге снова шли тягачи. Мы опять съезжали в кювет, ждали, нас обдавало теплым вибрирующим ревом. К лодкам везли зашнурованные в брезент сигары.

-  Война - фигня, - сказал      водитель, - главное- ученья!

Адмирала я встретил под самый вечер, когда вошел к дежурному по штабу сказать, что возвращаю ему машину и водителя. Адмирал спускался по лестнице. Он был в шинели.

- Вот, - сказал он, глянув на меня, - другое дело! Ну как разместились?

Вблизи тянулся дежурный, прижимая ладонь к брючному шву. Как мне знакомо было это движение. Я слишком долго носил погоны, чтобы не запомнить навсегда внезапную сырость пальцев, если тебе предстоит пожать руку адмирала. Ты -дежурный, рукопожатие вполне вероятно... Я был не в себе от адмиральского звания вообще, просто оттого, что оно существует, - абсолютно мифическими мне казались атрибуты адмиральского гардероба: шитый канителью козырек, разлапистая капуста эмблемы, четыре (а не три!) пары пуговиц адмиральской тужурки и черный шитый пятиугольник вокруг звезды! Как восторженно-безмолвно я поддерживал королевскую скромность адмиральских брюк - без намека на лампас или кант, насколько несравнимо для меня в течение всего детства и юности звучали слова "генерал" и "адмирал". Никакого соответствия для меня не существовало.

Помню одного контр-адмирала, друга детства отца. За шесть лет нахимовского училища я видел его раза четыре. При второй встрече он спросил меня, что за лычка у меня поперек погончика.

"Это такая, вице-старшина..." - пролепетал я. "Женского рода?" - спросил контр-адмирал и, засмеявшись, продолжал разговор с моими родственниками. Через час у меня было 39,5. Потом я несколько дней отлеживался в лазарете совершенно здоровым. Никто не мог понять, что со мной было.

Дежурный незаметно тер ладонь о брюки.

-  Не командуйте, - сказал адмирал. И кивнул мне на дверь. - Идете?

Мы вышли из штаба. Черная "Волга" неслышно двинулась нам навстречу и замерла в трех метрах.

-  Догонишь у четвертого поворота, - сказал адмирал.-Не проводите меня немного?

-  Через сутки у вас, вероятно, не будет времени, чтобы гулять со мной?

-  У вас тоже. Вы выходите через три часа.

Как я этого ни ждал, а все равно получилось неожиданно.

-  Так мне, наверно, надо быть на месте...

-  А вы и так на месте. Вы что, думаете, с тех пор, как вы здесь, хоть пять минут было неизвестно, где вы находитесь?

-  За мной следят?

Мы ходко шли по дороге. Было почти совсем темно.

-  Если бы и следили, ничего в этом сверхъестественного бы не было. Вы же понимаете, где находитесь. Но успокойтесь. За вами не следят.  Просто дело поставлено.

Мне стало не по себе. Бессмысленность сегодняшней поездки в редакцию вылезла как-то сразу. Дел у меня в редакции не было ни малейших. Просто катался на машине, катался как мальчишка. А тут еще  эта - дорога, по которой везут технику.

-  Да  это ничего,--сказал  адмирал. - Мы  же понимаем, что вам хочется и полазить и посмотреть. То, что можно, вам и так покажут. Когда вернетесь из похода.

-  А что можно?                                                      

-  Вам - почти все.

-  А что нельзя?

-  Что нельзя, то вы и не увидите. Да вам это и не нужно.   Насколько  я  понимаю,  вам  интересны  человеческие  отношения  в  условиях     подводной обстановки. А  это - пожалуйста.  Что  увидите - все  ваше.  Характеры, ситуации, звуки, видовые ощущения, запахи, жаргон, особенности     юмора - да     сколько угодно!  Я бы сам... будь у меня когда-нибудь свободная неделя, детективчик подводный состряпал. Вот на пенсию уйду - потягаемся. Вопросы?

Обожаю военную манеру рубить разговор в любом месте, как только он грозит запутаться. Озабоченность? Непонимание? Что тебе непонятно? Спрашивай! Задавай вопросы. И я их задавал, задавал, задавал...

Человек получает при рождении лицо. Лоб, губы, глаза... Сначала от человека почти не зависит, какие они, что получил - то и получил. А потом жизнь начинает печатать на этом лице свое мнение о его владельце. И тут уже никуда не уйти. Я люблю смотреть на лица моряков после сорока.

-  Еще вопросы? - спросил контр-адмирал. Мы подходили ко второму повороту.

Я спросил у него - нравится ли ему быть адмиралом?

-  Еще бы.

- Даже несмотря на то, что вы не принадлежите больше себе? У вас нет времени на себя. Вы ведь, наверно, не остаетесь один с собственным "я"...

-- Крайне неверно, - перебил он. - До такой степени неверно, что я даже удивлен степенью... Как бы это сказать? Вашей некомпетентности.

Он говорил совсем не так, как при нашем первом разговоре. Рысиное и лихое, что тогда поразило меня в нем, вдруг куда-то сегодня ушло. Стал бы он тогда искать слова "удивлен степенью", "некомпетентность"... После первого разговора я вышел, словно меня пропустили сквозь мясорубку, а теперь оказалось, что такой прием - это лишь один из возможных. Кисточки на ушах у собеседника  уже больше  мне не мерещились.

-  А разве стиль, работы штаба - это не я? -спросил  он. - Разве люди,  которых я делаю  командирами лодок, - это не я? Ведь у другого был бы другой подход  и   другой   почерк...   Разве   организация   и   взаимодействие боевых средств - это не я?

-  Но разве тут есть что-нибудь произвольное?

-  А как же!  Только не     произвольное,  а  индивидуальное. А   как вы   думали? Ведь если мои действия и действия моих командиров лодок кто-то может предугадать и предупредить, то на черта я вообще нужен? Вы ведь морское училище кончали. Неужели у вас никогда, не было в жизни ощущения, что есть нечто относящееся  к  морской  службе,  чего  никто,   кроме  вас, сделать все равно не может? Неужели вам никогда не приходилось испытывать чувства незаменимости?

Он попал если и не в больное место, то совсем рядом. До сих пор мне кажется, что мое место на флоте пустует. Десять лет прошло, а я не перестаю это ощущать.

-  Почему вы ушли с флота?

Вот уже третий раз меня здесь об этом спрашивают.

-  Врачи.

-  Бросьте,- сказал он. - Расскажите это тем, кто не знает, как трудно вырастить морского офицера и как он потом нужен. Думаете, у нас сейчас нет желудочников и почечников в море? Мы ведь знаем, кто куда отпуска берет. Когда заказывают Вильнюс или Калининград, это значит в Друскининкай, к волшебному источнику.  Но  никогда  сам  не  напишет  название  курорта. Потому  что служить хочет. Не представляет себе иной жизни. Страшится... И я его понимаю.

    Голос у адмирала незаметно стал злым.

-  Нет, - сказал  он.- Перестаньте.   Это   для   бухгалтерии доводы. А вот, если помните, Нельсон двенадцати лет в море ушел. Глаз потерял, руку потерял, хроническая морская болезнь, а в результате - полное господство англичан  на море,  и ничего   Наполеон сделать с Англией не мог, как ни старался.

-  Так уж одному Нельсону Англия и обязана...

-  Ну мы не будем спорить о роли личности в истории. Кстати, есть и более близкие по времени примеры. И гораздо более выпуклые. Маресьев, к слову сказать. Тоже ведь иногда  за  подмышки  из кабины  вытаскивали.

Некоторое время мы шли молча. Когда он заговорил, голос его опять стал мягче.

-  Так что вы флоту должны, - сказал он. - И довольно много.

А по дороге навстречу нам продолжали двигаться зачехленные машины. Они катились не так свирепо, как носятся штабные, в их движении была размеренность армии, готовящей тылы перед броском.

Иногда мы попадали в лучи, которые светили из щелей фар. Ни одна машина не притормозила.

-  Вас не узнают, - сказал я.

-  И не должны узнавать. У них есть приказ и маршрут. Этого достаточно.

Мы подходили к третьему повороту дороги.

-  Вот ученья, - сказал    он. - Всеобщее движение, трата денег, нежелательные происшествия...

-  Какие?

-  А черт его знает, какие. Оттого и происходят, что нельзя  всего   предугадать, - то  киты   в  океане  оказываются там, где быть не должны, то на стрельбах простой болванкой корабль-цель так прошьют, что он, родимый, тонуть начинает. А он на плаву нужен. То лодка, выходя на поверхность, единственную на сто миль кругом  льдину  перископом  подцепит... Да  мало ли  всего. Но опыт. Опыт копим. Всего. Всюду. Каждый случай. Каждый день опыта.  И американцы тоже копят. Технику свою, кстати, они без устали гоняют. У них сейчас  на  новых лодках  по два     экипажа - "голубой"  и "золотой". "Голубой" в море, "золотой" на берегу. "Золотой"   в море - "голубой" ждет.   И   конечно, история "Трэшера"  и другие  аварии - это свидетельство несовершенства техники и неосторожности эксплуатации, но ведь это еще и опыт... Стоя у стенки, его не получишь. А опыт эксплуатации у них растет. Вот, например, есть такая   проблема   на   лодке - куда   девать   отходы,   пищевые в первую очередь? Кстати, далеко не такая второстепенная проблема, как может показаться. Так вот, американцы в  последнее время     стали доставлять   на лодки компот без косточек по той причине, что косточки- это  отходы.  Мелочь.  Однако  чрезвычайно  характерная. И говорит о   тщательном     подходе.   Нет,   они соображают.   И   конечно,   чрезвычайно     интересуются тем, что у нас. Чрезвычайно.

Я оглянулся. Приглушенно светясь, метрах в ста от нас ползли подфарники адмиральской "Волги".

-  Ну что ж, - сказал он, - вам     пора, мне пора.

Побольше смотрите на командира. Командир - это узел. Все, что идет сверху, замыкается на нем, и все, что снизу. Кроме того, здесь, на той лодке, на которой вы пойдете, - случай особый. Очень молодой командир и очень опытная тройка -старпом, механик и заместитель. Да, еще одно. Понаблюдайте за тем, что можно назвать психологической совместимостью. Вот у нас была с полярниками встреча. Так они рассказывают, что, оставаясь на льдине, совершенно не употребляли сильных, так сказать, выражений - не ругались. А были только одни мужчины. И еще они все между собой были на "вы". Так понаблюдайте.

Я вернулся на плавказарму, и мне сообщили, что командир лодки, на которой я ухожу, просил ждать его посыльного в каюте. Через час в дверь постучали.

Старшина, который пришел за мной, был выполнен в кустодиевских красках - румяный, чернобровый, белозубый.

-  Пойдемте, товарищ старший лейтенант, - сказал он мне.

Я попросил минуты три на сборы.

-  Жамэ. Хоть четыре.

Как мне это было знакомо! Сорное слово, скользившее в речи офицеров, теперь заскочило и к старшине. Наверно, он был из центрального отсека, где всегда много офицеров.

-  Кто вы по специальности, старшина?

-  Штурманский  электрик.

Так и есть. Гирокомпас, навигационные приборы. Все то, что рядом со штурманской выгородкой.

Забросив все, что я оставлял, в рундук, мы вышли из каюты. Шкаев, наверно, уже был на лодке, его дверь стояла запертой.

Пока мы шли, старшина рассказал мне, что здесь, и непосредственно на их лодке, раньше служил его родной старший брат. Он даже был таким же самым штурманским электриком, но это было еще при Кирееве, то есть когда Киреев был штурманом.

-  Я с ним знаком, - сказал я.

-  Вот  у  него   бы  служить! - сказал  старшина.- Я ведь ради него на эту лодку и попросился. Сколько рапортов написал. А его раз - и в помощники...

Старшина вздохнул.

-  Ради него, знаете... Такой человек... За него кто угодно в лепешку расшибется.

-  А почему?

 

Мы шли мимо темных пирсов. На лодках горели штаговые огни. Весело с ним. И наказывает, и шкуру дерет, а весело. И никогда не угадаешь, что он с тобой сделает. Интересно. Он и в волейбол так играет... Косого кистью, допустим, ждешь, а он тебе как вломит прямой драйф - руки поднять не успеешь. Мастер спорта!

- Да ну?

-  В сборной флота. Я, правда, тоже...    Первый   у, меня по волейболу.

-  Все ясно.

-  Да нет, даже и без волейбола... Вот у кого хотите можете спросить. Киреев - это такой человек...

Начинать свою лодочную жизнь с того, чтобы обсуждать офицеров с матросами, - не самое удачное. Но мне теперь очень хотелось узнать, что этот старшина скажет о штурмане, своем непосредственном начальнике. Все же я сначала был корреспондентом, а потом уже офицером.

-  Штурман-то? - сказал он. - А не знаю... Мне бы на его месте страшно было служить.

-  Почему?

-  Да так.

-  Ну все же?

Но старшина больше ничего не сказал. Только когда мы подошли уже к самой лодке, он вдруг произнес:

-  Если у человека первый разряд по какому-нибудь виду, то надо ему тренироваться? Дальше, я имею в виду.

-  Это вы про себя?  - Неважно.

Но, вероятно, это для старшины и было важнее всего, и, сдавая меня на лодке с рук на руки, как сдают неодушевленное имущество, он бормотал что-то про первый разряд и про тех, кто в этом понимает, как свинья в апельсинах, и бормотание это очень не шло к его ясному, яркому лицу, точным коротким движениям и тяжелым плечам волейболиста.

Мы стояли у каюты командира. Командир смотрел мне в глаза. Не высматривал, не проницал, просто смотрел. Но я понимал, что решается что-то главнейшее. Я тоже очень верю первому взгляду.

-  Так куда наш путь? - спросил я.

Более чудовищного, более бестактного в военном смысле вопроса задать было нельзя. Как он у меня вылетел, объяснить не сумею. Командир улыбнулся.

-  Прошу, - сказал он и открыл передо мной дверь своей каюты.

Я вошел, он вошел тоже и закрыл дверь.

-  Вот, - сказал он и отдернул шторку на переборке. На кальке, заштемпелеванной в углу печатями и подписями, я увидел цепочку черных утюжков.

- Это  мы, -сказал  командир   и  ткнул  в  один  из утюжков.

Передо мной висела схема, видеть которую я не имел права. В ту же секунду, как я это понял, глаза мои отдернулись от кальки. Командир смотрел на меня строго, доверчиво и чуть смеясь.

-  Зачем? - спросил я. - Я ведь не о том... Зачем вы мне это показываете?

-  Позвольте  уж  мне  это  и  знать, - мягко  сказал он.

-  Я ведь не в том смысле... Мне просто интересно... Я давно не был на корабле...

Он нажал на кнопку и сказал в микрофон:

-  Дежурного по кораблю ко мне.

И задернул шторку. Появился дежурный офицер, неправдоподобно громадный мужчина. Таких раньше на лодки не посылали -считалось, что высота подволоков, узость люков, то да се... Ни к чему, мол.

-  Покажите    товарищу корабль, Черенков. Познакомьте.

Дежурный смотрел мимо меня, в глаза командиру. Постигал, но не постиг.

-  В каком объеме, товарищ командир?

-  В том, который потребуется.

-  Не понял, товарищ командир.

-  Не поняли? Повторяю. Отвечать на все вопросы. На в с е.

-  Есть, - сказал Черенков.

-  Да мне вовсе не нужно... - сказал я.

-  Это уж вам  решать, - сказал командир. Теперь уже они оба смотрели мне в глаза. В эту игру я уже давно ни с кем не играл. И уж что-что, а не думал я, что придется играть здесь. Это была игра в полное доверие. А может, это была не игра, а суть?

Выходя из каюты командира, я уже понимал, что мной овладевает резиновая, тугая глухота. На черта мне их секреты, не хочу, не нужно мне их - все эти цифры, и схемы, и системы, и инструкции...

- Так о чем вам рассказать? - спросил сверху вниз Черенков.

Ни о чем я не хотел сейчас слышать. Цепочка утюжков стояла перед моими глазами. И на кой это мне ляд?

-  Потом, - сказал я. - Сейчас еще не знаю... У вас ведь есть дело?

-  Дело-то? Ого-го... - сказал он. - Через час отходим!

Я остался более или менее один, и когда остался один, то понял, что более фанатичного стража над этими цифрами и схемами, чем я, главный штаб не мог бы найти.

За пять минут мою душу купили.

Через час я стоял на мостике отходящей от пирса лодки. За нами булькал выхлоп дизелей, нос лодки медленно отползал по черной воде, черное небо было в звездах. Месяц скрылся.

-  Отдать кормовой!

Но кормовой швартов не отдали, а взяли. Его свернули и закрыли под стальным листом обшивки.

-  Швартовой команде - вниз!

Но швартовые полезли с палубы наверх, в рубку...

Казалось, все делают наоборот. Но это было не так. Просто я отвык от флота. Так отвык, что даже стал анализировать команды...

Лодка вышла в залив. На мостике остались командир, штурман, сигнальщик и я. Шли на дизелях.

-  Что-то мне кажется, штурман, мы к правому берегу прижимаемся, - сказал командир.

Прежде чем ответить, штурман склонился над пеленгаторным репитером.

-  Разрешите доложить? - Жду.

-  Курс обычный, товарищ командир. Идем по створам. Много раз ходили этим же.

-  Значит, меня глаза обманывают. Минут пятнадцать шли молча.

-  Впрочем, справа здесь неопасно... - пробормотал командир.

-  Виноват?

-  Да ни в чем вы пока, штурман, не виноваты. Камни, говорю, ведь у выхода левее?

-  Левее, товарищ командир.

-  Вот я об этом и говорю.

Больше командир не сказал ничего. Но пока мимо нас не прошли последние черные мысы, он стоял и смотрел вперед. Что-то ему не нравилось. И сигнальщик, и я это чувствовали.

 

В море

 

В первый же день было происшествие.

Мы уже несколько часов шли под водой. Матросы проскальзывали сквозь переборочные двери резво, но не торопясь. Жизнь лодки понемногу нащупывала устойчивый ритм. Время от времени включался динамик межотсечной связи.

-  Акустик. Горизонт чист.

-  Есть    акустик, - в микрофон отвечал вахтенный офицер.

И сразу же, уже машинально, за акустиком - доклад рулевого:

-  На румбе -триста сорок.

-  Есть рулевой.

И сразу же боцман - с горизонтальных рулей:

-  Глубина... дифферент...

-  Есть боцман.

Идем. Качать совсем перестало, по лодке разрешение находиться без головных уборов. Чуть пощелкивает краска на переборках - меняем глубину, корпус обжимает вода.

-  Акустик. Горизонт чист.

-  Есть акустик...

И вдруг Игорь, который сидит рядом со мной, просматривая вахтенный журнал, поднимает голову и начинает шумно втягивать носом воздух. Еще секунда-другая - и он выхватывает у вахтенного микрофон и орет в него:

-  Вырубить   вентиляцию!   Загерметизировать   отсеки! Искать источник запаха бензина!

Тут все стали ползать по отсеку и нюхать. Действительно, временами казалось, что слышишь. Потом снова пропадало. Из других отсеков доложили, что у них запаха нет. Значит, где-то у нас. Ищем, ползаем, шарим. Теперь, когда вентиляцию выключили и воздух в отсеке стоячий, - точно, откуда-то тянет.

-  Как тебе кажется, - спросил Игорь у механика,- шестьдесят шестой?

Механик пожал тучным плечом, командир усмехнулся. Мол, как это возможно при таком ничтожном запахе еще различать марку бензина? Но, кроме меня, усмешку командира, наверно, никто не видел. Все ползали по отсеку.

Игорь был с командиром в одном звании, плавал на больших с самого выпуска, да еще все время на Севере.

Командир же до этого служил на средних и на Севере был всего год или два. При таком старпоме он не мог позволить себе даже малейшей неточности. Видимо, он отлично это понимал. Когда Игорь стал вслух угадывать марку бензина, командир лишь усмехнулся, но ничего не сказал.

Бензин искали около часу. Запах то возникал, то пропадал. Иногда вдруг казалось, что пахнет все кругом. И снова запаха нет.

Флакончик граммов на сорок нашли на нижней палубе, за магистралью. Нашли только потому, что около него лежала уже высохшая ватка. От нее еще немного пахло.

Игорь снова взял микрофон.

-  Внимание    в центральном, -сказал он. - Члену экипажа, принесшему на лодку бензин, прибыть ко мне. И принести с собой зажигалку.

Ждали минут десять. Игорь не повторял.

-  Акустик. Горизонт чист.

-  Есть акустик. Молчание.

-  Рулевые! - сказал Игорь. - Спите? Молчание.

-  Рулевые!

-  Это я  принес бензин, товарищ капитан второго ранга, - доложил рулевой.

-  Вы, Михайлов?

-  Так точно.

-  Сдайте вахту. Зажигалку сюда.

Через минуту зажигалка лежала на вахтенном журнале рядом с флаконом. Игорь, ничего не говоря, повернулся к командиру.

-  Зачем    вам   понадобилась  на  лодке  зажигалка старшина? - спросил командир.

-  Так ведь, может... Когда наверху будем, товарщ командир... Покурить...

-  О строжайшем запрещении брать на лодку легковоспламеняющиеся вещества слышали?

Старшина молчал.

-  Будете разжалованы, старшина. Рулевой молчал.

-  Вы меня поняли?

-  Так точно, товарищ командир...

Ну и порядочки стали за те десять лет, что я пропустил!

-  Свирепо, - тихо сказал я Игорю.

-  Что?!  Да  ты  подумай только - отсек у  него  на виду на коленях ползает, а он  хоть бы что, стоит себе, рулит. А из-за него сгореть все можем.

.   - Ну уж! Там бензина-то - на две авторучки.

-  Химию помнишь немного?

-  Что именно?

- Как сталь горит в кислороде?

-  Так то в кислороде.

- Все эти штуки, - Игорь начал тыкать кругом пальцами, - только тем и заняты, что вырабатывают кислород. И чем больше ты даешь углекислоты, тем больше они дают кислорода. И работают, должен тебе заметить, они чрезвычайно исправно. Вдохни поглубже... Неужели не чувствуешь?

А воздух был действительно как в сосновой роще после дождя. Только сейчас, пожалуй, я ощутил его чистоту и легкость.

В конце первых суток командир ушел к себе в каюту, и три дня я его почти не видел. Может быть, он отсыпался. Или думал. Или читал. Или приучал офицеров к самостоятельности. Команда его почти не видела.

Все остальное начальство сидело в центральном. Я не понимал, когда они спят. Они - это Игорь, замполит и механик. Сменялись вахтенные офицеры, приходил и уходил Шкаев, по полторы-две вахты слушал их разговоры  и команды я, а эта троица неизменно сутки за сутками жила в центральном. Все сразу они не ходили даже на завтрак и обед. Один поест, сменит другого, а потом, глядишь, опять все вместе. Как мне и говорил адмирал, тут был узелочек. Игорь был старпом, переходивший в старпомах. Масягин, механик, был самым старым из плавающих механиков во всем соединении, он как-то незаметно перебрался через то время, когда его могли сделать флагманским, и теперь даже для флагманского механика он был слишком стар и малоподвижен. По здешним темпам продвижения его здесь считали не просто обойденным, а замшелым. И наконец, заместитель дважды отказался от места, предложенного ему    на    берегу.  Говорили, что это тонкий прицел и, мол,    Федоров ждет места получше. Мол, у него там рука.

 Насчет руки так до моего отъезда ничего и не выяснилось, а вот то, что этой троице друг с другом хорошо и свободно, было ясно.

 

На лодку с собой я захватил пишущую машинку. Как-то я забыл ее в кают-компании. Когда я снова пришел туда через час, в машинке торчал лист бумаги и под крупным заголовком "НАШИ КОРРЕСПОНДЕНТЫ С ФЛОТОВ СООБЩАЮТ" было нащелкано следующее:

"Рационализатор

Матросу Отличникову пришла в голову мысль облегчить труд своих товарищей. О своей мысли Отличников сказал сослуживцам.

-  Верно! - похвалили те.

Старший начальник объявил матросу Отличникову благодарность.

На досуге

Старшина второй статьи Бывалов - большой любитель музыки. Часто в свободное от службы время он с глубоким чувством исполняет для своих однополчан на баяне революционные и военно-патриотические песни.

Передал по телетайпу собкор... (тут стояла моя фамилия). Океан. Борт подводного ракетоносца".

Я решил оставить машинку в кают-компании и дальше собирать урожай. Посидишь вахту в центральном или на пульте управления, идешь спать в свою каюту, заглянешь в кают-компанию, а там уже что-нибудь нащелкано: "Рядовой Пупкин, стоя на вахте, побелил в караульном помещении печь. Командир поощрил флотского умельца".

В недрах лодки жил сатирический талант. Я принес собранные мной бумажки к заместителю по политчасти и сказал, что хорошо бы это дать в боевом листке, который как раз готовили к выпуску.

-  Вы так думаете? - без выражения спросил он.- А вот у нас есть мнение, что это все довольно плоско.

При этом он как-то мутно взглянул на механика.

-  Ну отчего уж так... - тоже нехотя буркнул тот.- Известная живость присутствует... Только тут подпись какая-то...

Я стал объяснять, что приписанное мне на самом деле принадлежит вовсе не мне. Я думал, что они уже это поняли сразу, но они глядели все мутнее и мутнее, словно от разговора со мной засыпали, а когда я, ища поддержки, оглянулся на Игоря, то мне стало даже не по себе. У Игоря сейчас была физиономия деревенского идиота.

-  Так это не вы написали? - спросил механик тем же задушенным голосом. - А что, вы так не можете?

-  Я?

-  Вы.

-  Нет. Не могу.

-  Не    могут,- сказал    кому-то    механик.- Хотят мал-мала, но не могут.

-  Ну    как? - спросил меня как-то Игорь. - Вижу, мало спишь. В конец лодки ходишь. Материал-то собирается?

Я ответил ему, что кое с кем говорю, но нет никаких происшествий, и потому не видно характеров. Стоит себе человек у приборов, или сидит у щита управления, или лежит в койке. Или бродит в трюме около манометров. Где же характер? Нет происшествий.

-  И слава богу, что нет, - сказал Игорь. - Отличный корабль тем и хорош, что на нем не бывает происшествий. Давай-ка мы с тобой так сделаем: ты лица запоминай, если тебе любопытные попадутся, и  приходи ко мне, а я тебе буду рассказывать прошлые происшествия.

Первый, о ком я его спросил, был кустодиевский старшина.

-  А-а, - захохотал   Игорь. - Династический? Заметил, да?  Ну так вот, слушай. - Он  понизил голос.- Служил у нас года три назад его родной братец. Тоже из   себя   ничего,   румяный.   Ничем,   кроме   вывески,   не выделялся,  но однажды  из  отпуска  привез  в виде гостинца какой-то жуткий насморк. Где подцепил - знать не знает, ехал, говорит, трое суток в общем вагоне. Лечить стали. Никак. Азиатская какая-то хворь, наши лекарства не берут. Страха на нас, помню, нагнал. Представляешь, если такая дрянь по экипажу начнет гулять? А может, еще последствия бывают? Доктор наш с ног сбился, словом, не дай бог... До антибиотиков дело дошло. А потом все нормально. Отслужил парень срок и уехал. Почти о нем забыли. Но нет, не дал забыть. Присылает примерно через год письмо на имя командира, просит взять из учебного отряда его брата - и именно к нам, на старую свою лодку, мол, считает корабль образцовым    и    замечательным, а кроме того, здесь, на этом корабле, служит Киреев, мастер спорта по волейболу, а его брат тоже играл в республиканской команде. Спорт спортом, но на корабле же все офицеры помнят, что нам тот деятель из отпуска привез. Нам такая роскошь   не по карману- подобные штучки, забывать.

У нас ведь боевой корабль. Мы отвечаем за то, чтобы на вахте у матроса нос сухим был... Ну и никто всерьез письма не принял. Но тут заместитель вступился. Вы, говорит, готовы дурное годами помнить и за этими деревьями леса не видите. Подумаешь, говорит, насморк, хоть и азиатский, брат-то его ничем еще пока не виноват, а тут может династия морская возникнуть, преемственность и вообще начинание. Вот и взяли. Теперь его на лодке иначе как Династическим не зовут. И когда его время в отпуск ехать придет, он еще наслушается. Офицеры ведь братца его помнят, а штурман - в первую очередь. Он так боится, что Династический на его голову что-нибудь подобное притянет, что на волейбельные тренировки его не пускает, не говоря уже о сборах. Вот какие пироги.

-  Как его фамилия?

-  Династического-то?  Османов.  Его Киреев своим янычаром   называет,  потому  что  Османов  за   Киреева готов кому угодно горло перегрызть. Волейболисты...

Механик, командир электромеханической боевой части лодки, а точнее - гидро-воздухо-электро-турбо-кор-пусно-механической, забирался за деревянные перильца в центральном посту с заметной одышкой - таким механик был толстым и неуклюжим.

Ни одного научного слова от механика я не слышал. Да что там научного, просто инженерного. Технические термины - эжектор, патрубок, фланцы - так и сыпались кругом, механик же таинственным образом обходился без них. Говорил он страшно неохотно, да еще при всяком слове будто страдал. С офицерами из своей боевой части механик общался на странном диалекте, наполовину состоящем из слов "мал-мала" и "самое то".

:- Немного сильней, - говорил он, страдая. - Ну да, немного по ходу.                             

-  На одну семьдесят пять? - изогнувшись к нему, спрашивал капитан-лейтенант.                                     

-  Чуть побольше. Совсем мал-мала.                      

- А не перекрутим, товарищ капитан второго ранга?

-  Нормально будет. Самое   то.

 Есть, - отвечал посерьезневший офицер и исчезал из центрального. Около механика уже стоял следующий.

-  У нас не вышло, товарищ капитан второго ранга.

- То-то... Говорил ведь. Обратно надо. На мал-мала. И этот, тоже все поняв, исчезал. Механик напоминал Кутузова. Не только в его фигуре,  в  расставленных  широко толстых  ногах,  но  и в самом выражении оплывшего немолодого лица чувствовалась усталая мудрость человека, которому давно пора на  покой; он сам это знает, но не уходит, потому что пока еще некем его заменить.

Команды, которые механик раздавал в виде советов - что, и куда, и насколько повернуть или ослабить, - очень напоминали кутузовские, как их передает Толстой. Механик как бы единственный из всех понимал; как можно держать обузданной лодочную энергетику и что надо ей отдавать, а чего отдавать ни в коем случае нельзя. Он сонно сидел в центральном в одной майке: Оживал механик лишь тогда, когда мимо него проходил врач. А врач, как нарочно, выбирал такую минуту, которая у механика оказывалась свободной. Так было и сейчас.

- Кого мы видим! - оживившись, воскликнул механик.

Врач единственный на всем корабле продолжал ходить в пилотке. На пилотке сияла свежая серебряная капуста. Одна щека у врача была в красных клеточках от вафельного полотенца, на котором он только что спал. В руке он нес, как бы предлагая ее содержимое любому встречному, банку витаминов. По озабоченному лицу врача было ясно, что он не знает, чем бы ему заняться.

За предыдущие дни он уже организовал шахматный турнир. Но Игорь сразу же проиграл штурману, обиделся, как ребенок, на шахматы вообще и сказал, что ему некогда доигрывать другие партии, мол, лодка входит в заданный район. Без язвительных комментариев старпома турнир сразу заглох. Как ни упрашивал доктор записавшихся играть дальше, в конце концов, от каждого он слышал намек на свое безделье. Все как будто вспомнили, что им некогда.

Боевой листок, вышедший тоже благодаря энергии врача, оказался смертельно скучным. Читать его было неловко. Единственное, что осталось врачу, - это помогать коку в составлении меню и кормить матросов витаминами. Бормоча как заклинание: азу по-татарски, бешамель в кляре, бигус тушеный, врач таскал с собой из отсека в отсек банки с витаминами. Благодаря крупным буквам А, В и С эти банки напоминали пособие по изучению латинского алфавита. Цифирки возле букв имели, вероятно, сверхзадачу не дать подопытным забыть и устный счет. Матросы ели витамины самоотверженно, горстями. Уверяли, что после витаминов не так хочется курить. Багровая пятнистая сыпь, которой они покрывались так мгновенно и густо, словно прошли через заросли древовидной крапивы, их не волновала. И доктора, кажется, тоже.

-  Русский организм, - говорил он. - Нужное возьмет, ненужное отбросит.

Доктор страдал без больных.

Время от времени в каюте доктора сидел в темных очках изловленный им доверчивый подсменный матрос. Шел сеанс кварца. Доктор в атласных спортивных трусах, слегка стесняясь собственной мощи, стоял в дверях каюты, сторожа ее, - пойманный мог скрыться. Сам доктор, принимая излишки кварца с каждым из своих пациентов, являл собой замечательную рекламу целебным лучам. Кожа его была коричневой, с фиолетинкой. Кроме того, он был здоровенным мужчиной, ему не было еще и тридцати, и он входил в сборную флота по трем видам тяжелой атлетики. Вдобавок ко всему он был уже майором. Спать на лодке он мог три четверти суток.

-  А-а... - сказал механик, и его маленькие глазки начали    лучиться. - Доктор  прибыл. Труженик. Самое у    нас    необходимейшее лицо.  Немного,  правда,  разноцветное.

Стараясь отвернуть от старпома гофрированную щеку, доктор остановился около механика.

-  Мы    тебе соболезнуем,  доктор, - сладко сказал тот.

-  Это почему?

-  Мы-то все посменно работаем, а ты у нас односменку тянешь.

Щеки у доктора краснели порознь. Гладкая -сразу же, гофрированная - чуть погодя. Доктор стрельнул глазами в сторону замполита и старпома. Они подчеркнуто серьезно следили за беседой.

-  А ты, - вдруг без всякого перехода сказал доктор механику, - а ты - напильник! Я-то хоть в человеческом организме разбираюсь...

-  В каком, в каком?

-  В человеческом. Вот ты заболеешь, я тебя буду лечить.

-  Он меня будет лечить! - Я врач.

-  Он врач! Сколько ты у нас лет? Шесть? А сколько  больных принял?  Пятерых.  Четыре  ангины  и  один порезанный палец! Он у нас врач. Шесть лет учили.

-  Ну и что?

-  А то. Скоро вас будут двадцать пять лет учить - и сразу на пенсию. Нет, если я даже заболею, я тебе не дамся. Залечишь.

Отвечать доктору было нечего.

-  Акустик!

-  Есть акустик. Горизонт чист.

Лодка идет. Меняем курсы, глубину. Подвсплываем на сеансы связи.

День, ночь, день, ночь. Эта смена все время ощутима, хотя бы потому, что днем хочется спать, но понимаешь, что нельзя, а когда не спишь ночью, то приходит теперь уже полузабытое мной ощущение тяжелой пустоты переутомления... День, ночь, день, ночь... Снова день. Кончился киносеанс, и из носа в корму прошло тридцать человек. Лодка стала неудифферентованной. Надо перегнать из кормы в нос тонны две.

-  Колычев! Нагрузи вторую цистерну!

-  Есть нагрузить вторую цистерну!

Несколько секунд тишины в центральном. Относительной, конечно, тишины. Корпус, переборки в центральном все же ворчат - слышна вибрация машин. Вот в носовом отсеке -там бывает полная тишина - только на больших ходах слышно журчание воды.

-  Приготовить выдвижные устройства! В динамике голос штурмана:

-  Прошу    дать    шесть узлов - рамку может ободрать.

Старпом в микрофон же:

- Да, уж если обдерет, я вам не завидую! В центральном появился командир. Его сегодня еще

никто не видел.

-  Товарищи офицеры! - бодро, но негромко скомандовал Игорь.

-  Вольно! О чем разговор?

-  О    рамке, товарищ командир.  Штурман боится, чтобы не ободрало.

- Благородно с его стороны. А как корабль? Вопрос этот относится больше всего к механику. Ракеты    и    торпеды на пломбах, их счетная аппаратура дремлет до решающей минуты, всю аппаратуру радистов, метристов и штурманов можно сложить в одной выгородке - так ее немного, у химика же вообще по одному приборчику на отсек, вся остальная лодка - это хозяйство механика.

Механик что-то успокоительно буркнул. Мол, в порядке корабль, был бы не в порядке, мы бы вас разбудили.

-  Ну что ж, - сказал командир, не замечая майки механика, - раз все в порядке, надо немного понырять. Акустик?                                                                      

- Есть акустик. Горизонт чист.

 - На румбе... - закричал рулевой каким-то особенно, звонким голосом, так что лодка сразу услышала: командует командир.- На румбе - сто тридцать два!      - Боевая    тревога! - сказал командир. - Всплываем, на перископную глубину.

Заверещали ревуны, и сквозь круглые двери стали проскакивать полусонные матросы.

-  Если    вам надо поработать - идите в мою, каюту, - шепнул командир. - Я буду теперь здесь.

В каюте командира жила маленькая верткая муха. Она сидела на стекле круглых штурманских часов. Первым моим движением было тут же ее поймать. Но муха взлетела, и я увидел патрубок втяжной вентиляции - он был затянут капроновой марлей. Наверно, командир и муха дружили.

Я посидел немного с записной книжкой, но работа не шла.

В последние дни я старался проникнуться тем, что можно назвать настроением отсеков. Вот огромный носовой- всегда чуть сыроватый, чуть сумрачный, как будто ждущий своей очереди в лодочных делах. Но в носовом только торпеды - и он почти никогда не нужен. И самый боевой отсек годами молчит, наполняясь матросами лишь для показа кино. Экран вешают прямо поверх крышек торпедных аппаратов, и мелькающие черно-желтые кадры странным образом всегда слегка, грустны и немного старомодны, если смотришь их в первом отсеке. Такой уж в нем воздух.

Вот отсек кают-компании, самый обжитой и теплый, но не по температуре воздуха, а по отношению к человеку, тут много дерева и мало механизмов. Здесь стоит военного образца радиоприемник, который, если лодка выходит под перископ, начинает ловить последние  известия и музыку "Маяка". Во втором отсеке у кого-то живет гитара, во второй отсек под конец похода ходят

воровать книги, во втором отсеке у одного из офицеров в каюте маленькая бронзовая лампочка прошлого века, здесь же под трапом обычно устраивает временную парикмахерскую один из старшин-ракетчиков, в прошлом мастер из салона причесок; в этом отсеке не терпят ругани и не принято громко кричать. Я понимал муху, поселившуюся во втором...

Китель командира, висевший на продольной переборке, медленно пополз, меняя место - лодка шла с дифферентом на корму, - мы опять всплывали. Стало качать- вероятно, были недалеко от поверхности. Наверно, будут поднимать перископ. Проследив, чтобы муха не вылетела в открытую дверь, я вышел из каюты командира.

Когда я проходил ракетный отсек, он показался мне похожим на комнату каталогов Публичной библиотеки. Ящички, ящички, ящички... Один над другим - и все с хромированными дужками, чтобы вытаскивать. У пломб пусковых ручек стоял матрос со штыком на поясе.

 

В центральном

 

По лицам офицеров я понял, что антенну уже поднимали, персональная радиограмма получена, но об ученьях и в этой радиограмме ничего нет. И пока наше дело опять утюжить свой квадрат моря. Правда, выражение это- "утюжить" - едва ли может относиться к подводной лодке, свой квадрат мы скорее простегиваем, как ныряющей иголкой простегивают толстое одеяло.

В центральном болтали офицеры.

Все никак не начнутся ученья, и опять жди - ныряй, выныривай и не смей подать радиограммы - сразу себя обнаружишь. И еще - слишком молод был командир и слишком старые те трое. Если бы в центральном не было командира, эта троица любую вольность пресекла бы, но тут он был, и возникла пауза до следующего всплытия, и командир только что отвел душу, устроив боевую тревогу, понырял, поманеврировал, лодка почувствовала его руку, а теперь снова подсменные могут отдыхать. Пауза.

Пауза в службе. Лодка идет на одной глубине.

- Акустик. Горизонт чист.

-  Есть акустик.

Пропели рулевые. Пропели и замолчали. Верно, тоже прислушиваются к тому, о чем говорят офицеры.

-  Акустик. Горизонт чист.

 

От центрального обычно расходится настроение по всей лодке. Когда бродишь по отсекам и видишь, кто чем занят и как несется служба у механизмов, нетрудно узнать, что делается в центральном. Находясь же в центральном, знаешь, как дела по всей лодке, стоит только схватить диалог вахтенного с рулевым. Он почти всегда один и тот же, этот диалог, вариации ничтожны, но тон его - это психологическая сводка лодочной погоды. Облетающие лодку слова устанавливают отношения в отсеках.

- Дайте микрофон, - сказал вахтенному офицеру командир. - Внимание по кораблю! Слишком большой расход пресной воды. Просьба к личному составу экономить воду, иначе вода будет подаваться в умывальники только три раза в день - утром, днем и вечером.

Механик с Игорем незаметно переглянулись.

Во-первых, говорил этот взгляд, воды столько, что хоть залейся. Во-вторых, нечего нам напоминать о том, что мы не заботимся об автономности корабля. В-третьих, нечего делать это через нашу голову, да еще по боевой трансляции. Ты еще о чистке картошки по этой трансляции объяви. А вообще-то и до тебя лодка исправно плавала, без экономии, так сказать, на умывании...

А может быть, только потому и позволили они себе переглянуться, что тоже устали? И не потому ли замполит вдруг потянулся сладко и сказал:

-  Имею рассказать вам береговую байку. Как ты на это смотришь, Афанасьевич?

-  Это ты о чем? - спросил механик.

-  Да так. Об истории одного знакомства. Значит, было    это,    не соврать, давно. Лет двадцать  будет... Идет курсант по Невскому. И палаш на боку.

-  Да ну тебя, - сказал механик.

-  Слушаем, слушаем, давай, Александр Иванович...

-  Ну так вот. Лето, август, поздний вечер. Ну часов одиннадцать, скажем, а то, может быть, и начало двенадцатого.

-  Не ври. Одиннадцати еще не было.

-  Может, лучше ты, Афанасьевич?

-  Что я?

- Ну ты расскажешь?

-  Не буду я ничего рассказывать.

-  Тогда слушай и не перебивай. Идет, значит, наш знакомый по Невскому и думает только об одном.

-  Он всегда об этом думает, - сказал Игорь.

- Старпом, -сказал механик,- не вынуждайте меня хамить!

- Разговорчики! Александр Иванович, мы вас слушаем.

-  Бредет он, значит, народу все меньше, девушки если и попадаются, то сугубо деловитые - спешат, смотрят в землю. Время позднее. Полное фиаско. А палаш, знаете ли, по ноге брякает, раздражает. Вроде напоминания о собстренной ненужности. Мол, вот я совсем ни к чему. Как и ты.

-  Без    беллетристики    можно? - спросил механик. Маленькие свои глазки он прятал.

-  Без    беллетристики    нельзя.    Бредет он,  адреса вспоминает. Здесь одна раньше жила, в том доме и сейчас живет, но там мама по вечерам дома, а те все на дачу уехали. Одним словом, худо, хоть иди в Адмиралтейство обратно на радость отцам-командирам. Невский пустеет на глазах.  Обеднел город.  Жители есть кое-какие еще, но все не те, ненужные. А палаш бряк-бряк, мол, зря ты меня из пирамиды вытянул да еще зачем-то вытер от смазки и снова намазал. К чему это, интересно, мы с тобой готовились?

Механик зажмурился и покрутил головой.

-   Вот учитесь, - сказал он мне и кивнул на заместителя. - Баснописец.

-  Встретился    ему кто-нибудь  или  нет? - спросил Шкаев.

-  Не опережайте событий, товарищ капитан первого ранга. Если не развить настроение одиночества у нашего знакомого, то никакой истории не выйдет. А настроение с каждым шагом у него все мрачней и дошло до такой степени, что и встреться ему сейчас подходящая девушка, если она глянет ему в глаза, то убежит, хотя, прямо скажем, собой он вовсе недурен.

Все, даже командир, оценивающе посмотрели на механика. Тот мученически усмехнулся. Представить его молодым курсантиком я не мог. Не хватало воображения. Да еще этот палаш,

-  Товарищи,    не    пускайте его, - сказал  заместитель.- Наглядность уйдет.  Сиди.   Сиди.  Слушай.  Да, так вот, бредет, значит, по Невскому. И чтобы уж совсем поставить точки   над "i", должны мы сказать, что целый месяц наш знакомый был на практике и на берег практически не сходил. Это мы для того, чтобы объяснить его трудное положение.

-  Акустик. Горизонт чист.

-- Есть акустик.

-   И    видит он вдруг, - продолжал заместитель,- что в телефонной будке стоит девушка, кружочек вертит,    а    сама глазами ищет что-то на улице. По нему скользнула    глазами, чуть притормозила,  но особенно разглядывать его не стала... И кажется ему почему-то, что не просто так она глянула. А девушка хороша. Светлые волосы, в крупных кольцах, гибкая, загорелая... Подожду, думает, поблизости, черт ее знает, что она там по телефону выяснит, может быть, ничего и не выяснит и у нее возникнут дополнительные вопросы...

-  Горазд ты  все же трепаться, - сказал  механик.

-  Так и случилось, - не обращая внимания на слова   механика,   продолжал   заместитель, - по   телефону девушка не дозвонилась, вышла из будки, и на лице у нее какое-то сомнение, назовем его мимолетным... Что же мне, мол, делать? Наш герой с саблей на боку тут как тут. "Извините, - говорит. - Не знаю,  чем  вы опечалены, но не могу ли я помочь?" - "Нет, не можете".. Первая тема на корню иссякла. Думал, думал наш герой и придумал. "Тогда, - говорит,-давайте познакомимся".- "Зачем?" - "По-моему,    это   необходимо",--"Почему же?" - спрашивает девушка. А что он может ответить? Потому, что он на корабле месяц просидел? Честнее всего, конечно, было бы так и ответить, но он, хоть и выглядел мужественным, палаш, знаете все же, на поверку таким не оказался. "А потому... - говорит, - потому..." И ничего сказать не может. Она улыбнулась. "Хорошо, - говорит, - вы пока думайте, а я пойду". - "Куда?" - очень умно спрашивает он. "Если вы не против, то домой". - "Нет, - говорит он, - я совсем не против".                                                                                     

На механика было жалко смотреть. Закрыв глаза, он качался из стороны в сторону, словно собираясь закричать.

- "Домой, - говорит, - пойду". - "Хорошо, - разрешает он, - но и я тоже с вами". - "Ко мне домой?"- оживившись, спрашивает девушка. Тут бы ему как настоящему мужчине и сказать: "Да, угадали". - Так нет, опять испугался. "Что вы, - говорит,-как можно такое подумать? Только провожу". Смерила она его взглядом - полагаю, что уничтожающим, - и говорит: "Ну что с вами делать: Проводите". Он и пошел рядом. Кто она?--думает. Пианистка? Пальцы очень развитые - когда она по телефону звонила, он заметил, как они вьются. А может, модельерша? Те вот так же ходят - ногу несут вперед и немного вовнутрь. О чем бы нам с ней потолковать? "Вы, - говорит,- читали "Капитальный ремонт"?" Поразить решил. "Нет, - она отвечает.- Я вообще к производственным романам с опаской".-"Да нет, - говорит, - это не производственный". - "А какой же?" - "Так, трудно сразу, сказать в одном предложении". - "Ничего, вы в нескольких".. - "И в нескольких,--говорит, - трудно". Она, бедняжка, растерялась, ей, видно, впервые такой ученый человек попался. "А тогда как же, - говорит, - можно о его содержании узнать?" - "Очень просто, - отвечает, - я вам его целиком могу пересказать".-"Всю книгу?" - "Да, -говорит,- всю книгу". И, не ожидая, когда она его попросит, принялся. Но, чтобы удобнее рассказывать, за локоть ее взял. Она человек воспитанный, прерывать его рассказа не стала, но локоток подергала, подергала и высвободила. Так ей, вероятно, удобней было.

-  Послушай, - вдруг    заорал  механик, - кто тебе, к черту, эти подробности-то передал? Что ты плетешь? Никто тебе такого не рассказывал... Вот ей-богу... -добавил    он, оглядывая  всех  присутствующих, - ей-богу, врет!

-  Дальше, дальше...

-  Под ручку, значит, не вышло... Двигаемся, "Капитальный ремонт"   рассказываем.    На   Владимирский повернули.  На   Владимирском  еще  темнее.   "Знаете,!- говорит, - вам  бы не споткнуться тут". И снова  берет ее под локоть. А у нее глазищи огромные, смешливые. Остановилась, уперлась в него этими  глазами  и говорит:    "Ну   Что  ж, только сами потом не жалейте!"- "Я?! - говорит. - Жалеть?!" - "Да, вы".  И локтем его руку к талии прижала. "Пошли", - говорит. "Капитальный    ремонт"  на  время засох.  В горле какое-то першенье. Потому что походка у нее--мать честная! Раньше-то он только видел это, а теперь своей рукой чувствует. Рука отдельно живет у него теперь. К Владимирской площади подходим. Вдруг она у него спрашивает: "Вы торопитесь сейчас?" Он заблеял что-то. А девушка волосы головой назад, на спину швырнула и опять своими глазищами уперлась в него. То ли смеется, то ли всерьез. И на одной ножке качается. "Пойдемте,-говорит, - ко мне". Он молчит. Борется со стихийным, так сказать, целомудрием. Только дышать стал, как турбина, "Вы одна живете?" -говорит. "А вы как думаете?" Как он-думает? В половине двенадцатого ночи в гости зовет. Ясно, одна. Но догадливости своей ходу не дал. Как всякий, заметим, умный человек.

Механик встал и, хромая на обе ноги, пошел на выход из отсека.

-  Петр   Афанасьевич!  Да   куда   ты -дело  ведь  к концу...

Механик обернулся и, сжав толстые пальцы в кулак, показал снизу эту кувалду заместителю.

-  Ну, погоди, - сказал он. - За мной не залежится. Лицо его перекашивалось.

-  Дальше, дальше...

-  Ну так вот. Стоят около лестницы. "Пойдемте", - говорит она. Но ему все еще мало. "Как, - спрашивает,- вас зовут?" А она посмотрела на него и говорит: "Это-то вам зачем? Не все ли равно?" Он подумал немного и, видно, решил, что она права. По лестнице стали подниматься. У него нет-нет, да палаш и громыхнет. "Тише, - говорит она. - Мне с соседями  не очень  повезло". Нет, все же без Афанасьевича неинтересно рассказывать.

Игорь сделал знак заместителю. От него было видно что-то, чего не было видно нам. Заместитель встал и заглянул туда, куда показывал Игорь. Из-за ограждения выдвижных устройств торчала толстая нога механика. Он наверняка все слышал.

- Жаль, что Афанасьевича нет, - повторил заместитель. - Ну да ладно, надо уж досказать. Идут, значит, по лестнице. Пришли к двери. "Снимите ботинки",- шепчет девушка. А он, вы его знаете, человек гордый. "Зачем?" - говорит. Как-то не совсем ему кажется гармонично- палаш, погоны, то да се, а ботинки в руках. Но девушка - чудо просто - загорелая, гибкая, лукавая. И еще - вполоборота к нему стоит и на пальчике ключик вертит. Не снимешь ботинки - стой здесь. Что делать? Стал снимать. А ножны по кафелю скребут, да еще шнурки на одном ботинке запутались. Он их, как настоящий мужчина в минуту страсти, рванул -и в пролет, вот, мол, смотри, какой у меня характер.

Из-за выдвижных устройств раздался глухой стон. Тут даже командир ухмыльнулся.

- Шнурки, значит, разрушил, ботинки в руках - сам стоит на цыпочках. Ваше, мол, слово. Она опять улыбнулась и шепчет: "Постойте минутку, я сейчас", - и тихонько ускользает в дверь. Но еще минуты не прошло, выскальзывает обратно. "Все, - шепчет, - в порядке! Пойдемте! Только тихо!" Бредут на цыпочках по длинному коридору. Задели за что-то палашом, состояние нашего героя не объяснить. Но ничего, никто не выскакивает. Дошли до двери в комнату. Она нажимает на ручку, вводит его на середину комнаты и шепчет: "Постойте тут!" - а сама отходит почему-то. Шторы глухие на окнах, какие-то зеркала поблескивают. И вдруг он понимает, что в комнате есть еще люди, да не один, не два, а много -и они везде, со всех сторон. Слышит, как кто-то, не она, прикрывает сзади дверь. И кто-то шаркает ногой впереди. И кто-то что-то шепчет... Что бы вы тут сделали, если вы настоящий мужчина? Не знаете? А он швырнул на пол ботинки и рванул из ножен палаш. И тут зажегся свет.

- Ну и что? Что дальше? - спросили мы.

-  Так что... Длинный стол, углом. За столом человек двадцать пять... А на пустом паркете посередине - пятикурсник    Высшего    инженерного    училища   имени Дзержинского, в носках, на цыпочках и почему-то над головой палаш в желтой смазке... Стоит он, родимый, и руку не опускает. Как натурщик в Академии художеств. А в комнате хохочут, со стульев просто падают от хохота. О чем наш герой думает? О ботинках. Один-то рядом, а второй он куда-то сам зашылыгнул...

-  А дальше?

-  Что дальше? Дальше выходит девушка на середину и говорит: "Дядя Юра, выиграла я наше пари или нет?" И все гости орут: "Выиграла, выиграла!" А наш герой, хоть и занят поиском ботинка, видит, что между гостями сидит контр-адмирал. И контр-адмирал вместе со всеми хохочет. Оказывается, это дядя, и племянница с ним полчаса назад поспорила- сейчас, говорит, пойду, подхвачу  на  улице первого  попавшегося  моряка,  и  он сделает все, что я захочу. Ну адмирал - то ли забыл молодость, то ли не видел, что у него за племянница, то ли, напротив, шутник - и скажи ей:  "Слабо!  Не приведешь". Вот и все.

-  Как все? Как все?

-  Ну так, - сказал заместитель. - Все. Нашел ботинок. Положил     палаш   на   паркет,   обулся.   Завязал обрывки шнурка. Все.

-  Нет, - сказал    Шкаев, - вы    нас    разыгрываете. Тут что-то дальше должно еще быть. А адмирал?

-  Что     адмирал?     "Обулись, - говорит, - товарищ старшина  первой статьи?  Идите-ка  сюда, присаживайтесь".

Офицеры заулыбались.

47

-  Ну уже хватит, - сказал, появляясь из своего укрытия, механик.- Разрисовал. Не было ничего такого.

-  А вы встречались потом с этой девушкой? - спросил я.

-  Да    мал-мала   было, - сощурив  глазки,  ответил механик и глянул на заместителя. - Так за мной не залежится. Не сомневайся,

Игорь ткнул, меня в бок и отошел. Я отошел вслед за ним.

-  Ты    что,    не понял? - спросил он. - Это ж зам рассказывал, как Петр со своей женой будущей познакомился.

-  Ну да?

-  Вот тебе и "ну да". Четверо детей у них. И все девчонки.

-  А что, правда, хороша?

-  Не то слово, - сказал Игорь. - Первая дама Заполярья была. Тут ничего зам не прибавил.

-  А откуда он в    таких подробностях эту историю знает?

-  Да он ближайший Петькин друг, и семьи у них дружат. Наверняка Елена сама же десять раз все и рассказала, и наверняка при Петьке.   Ну, Иваныч, конечно, наплел слегка, но в общем так, наверно, и было... Он вообще любит Петра, как ребенка даже, а не как брата, потому что Петька кое в чем наивен до невероятия, а сам   Иваныч - дошлый,   как   библейский   змей. Вот у них и существует симпатия по принципу влечения

 к противоположности.

 

Вася

 

О начале учений все не сообщали.

Нам дали теперь другой квадрат океана, и в докладах штурмана б навигационной обстановке все чаще проскальзывало слово "пак", то есть паковые льды. Штурман, кстати, был единственным, кто посочувствовал мне, когда увидел, что кто-то щелкает на моей пишущей машинке.

- Ну что за люди,- сказал он, и в его глазах послушного пуделя застыло горестное выражение. - Знают же, что человек занят делом, что у него своя отчетность... Нет, надо влезть и нагадить...

Он так преданно на меня смотрел, что я невольно подумал о его одиночестве на лодке.

В тот же день моя волшебная машинка изрекла выписку за подписью Петра Первого: "Штурман хоть и хамская натура, до вина и баб охоч, но за знанием многих хитростных наук в кают-компанию допущается". Я не стал показывать листок штурману.

Я жил в одной каюте со Шкаевым. Соседней была каюта врача. Наверху была кают-компания. После каждой еды над нами с грохотом плющили консервные банки, содержимое которых только что съели. Плющили их кувалдой, чтобы в контейнере для уборки мусора они занимали меньше места. Проблема отходов - то, о чем мне говорил адмирал, - не отпускала лодку,

Я лежал и читал, часто отрываясь от книги. Все последние дни меня не покидало ощущение, что я здесь все-таки ни к чему. Офицеры были дружелюбны и разговорчивы, матросы дружелюбны и молчаливы, о чем бы я ни спросил -все готовы были и рассказывать и показывать хоть целыми сутками, но между ними и мной стоял высокий невидимый барьер. Для них этот поход, эти механизмы, эти команды и эти отношения были жизнью, для меня - лишь иллюстрацией некоего вида существования. Если бы лодка встретилась с другой и они встали бы борт к борту, я мог бы перейти из рубки в рубку, и ничего бы не изменилось ни у нас, ни у тех. И ничего бы в другую лодку я своего не принес, и ничего бы тут своего не оставил. Машинку, может, да и у той уже появился собственный, независимый от меня характер.

Шкаев, кажется, страдал той же хворью, что и я. Когда он приходил в нашу каюту, то бросал несколько слов и либо снова уходил, либо уходил я, каюта была совсем маленькой, и к концу второй недели похода меня стали раздражать манеры Шкаева - сначала его насмешливость, потом, напротив, его мрачность. Больше того, меня стало раздражать, что он читает, не обращая на меня внимания. Но когда он откладывал книгу, чтобы перекинуться со мной словом, я напрягался, чтобы его дослушать.

Замолчал бы, думал я. Но когда он замолкал, я ждал, чтобы он заговорил.

Я лежал, читал, старался собрать мысли, но они расползались, как муравьи. Шкаев пробубнил что-то рядом и ушел искать себе занятие. Никакого задания, могущего занять его от сна до сна, у него, насколько я понимал, не имелось.

Я поймал себя на мысли, что если так занялся предположениями о занятиях Шкаева, то это уже, вероятно, апофеоз безделья. Скорей бы конец похода, впервые за эти две недели подумал я. И вдруг потянуло домой, как может   потянуть  только  вдали-вдали   и   именно  тогда, когда  никакими силами появления дома  не ускоришь. В соседней каюте, где жил доктор, что-то звякнуло. Не разбирая слов, я услышал в голосе доктора, доносившемся    из-за    переборки,  какие-то  новые ноты - профессионально-утешительные.     Но    и    торжествующие. Опять  что-то  звякнуло.   Из  каюты  доктора,  вероятно, приоткрылась дверь, и я теперь отчетливо услышал, как доктор говорит:

- Ничего, Васенька... Ничего. Разрежемся.

После этих слов опять звякнуло. Я спустил ноги с дивана и приоткрыл дверь в коридор.

Доктор стоял на пороге своей каюты, загородив вход мощной спиной. Стоял он у входа в каюту, как часовой, которого можно убить, но нельзя сдвинуть с места. В глубине каюты, на диване, в одних длинных сатиновых трусах лежал чрезвычайно упитанный матрос. Лицо матроса было в красных пятнах. Выражало оно противоречивые чувства. Кроме страха на нем было выражение того успокоения, которое мы ощущаем, передавая мучительную болезнь, с которой мы боролись в одиночку, пусть не в очень умелые, но зато в ответственные руки. На лице Васи запечатлелось это, если можно так выразиться, освобождение от ответственности.

Доктор вынимал из шкафчика хирургические инструменты и вытирал их полотенцем от рыжей заводской смазки.

Инструменты еще ни разу не были в деле. Вытертые ножи и щипцы доктор бросал в никелированное ведро, стоявшее на полу каюты.

- Ничего, Васенька, разрежемся по первому классу...

Я попытался представить себя на Васином месте. Здравый смысл - это хорошо, но ведь даже в зубоврачебном кабинете мы испуганно косим глазом, стараясь углядеть хоть на секунду раньше, чем он появится у нас перед носом, какой из крючков выберет сейчас врач.

При каждом новом звуке упавшего инструмента Вася вздрагивал и, меняя позу, силился заглянуть в ведро, словно от того, сколько накопится там этих никелированных ножей и ножниц, зависело, сколь глубоко и мучительно будут его, Васю, взрезать. Звяк.

-  Не надо меня резать.

-  Как это не надо? Ты соображаешь, что говоришь? Перитонита захотел?

Звяк.

-  Я дотерплю.

-  До чего это ты дотерпишь?

-  До берега.

-  А на берегу? Звяк.

-  Не надо меня резать.

-  Очень  даже   надо.   Не-об-хо-ди-мо.   У   тебя  острый.

-  Товарищ майор, я лучше дотерплю...

Увлекшись разговором, доктор вынимал уже те инструменты, которые никак для вскрытия живота пригодиться не могли. Какой-то нож с лезвием, вроде мастерка каменщика, ножницы, похожие на те, чем подрезают над трамвайными путями сучья деревьев. Пилу.

- Пилу зачем? - взвизгнул Вася.

-  Верно. Видишь, не так все и страшно. Пилу мы на место...

Нагнувшись к ведру, он сзади увидел меня. Говорят, так художники иногда смотрят на пейзаж, чтобы он стал более красочным, - кровь, мол, приливает к радужной оболочке в глазу. Возможно, я явился доктору в более ярком, чем обычно, свете, потому что он заметно обрадовался.

-  Вот оперироваться будем, - радостно сказал он, все еще так же особенно глядя на меня. - Острый аппендицит. Медлить нельзя.

Произнося эти слова, он был несомненно счастлив.

-  Командир разрешил? - спросил я.

-  Разрешил. Готовь, говорит, операцию, а мы сейчас на сеанс связи подвсплывем, радиограмму получим и уйдем на глубину. Наверху семь баллов. Нельзя наверху резать.

-  Можно я тебе помогу?

-  Ты? - Я.

-  А у тебя какая-нибудь медпрактика есть?

-  У меня дед был врачом, - сказал я.

-  Дед  жив? - Нет.

-  Давно умер?

-  Давно.

-  Ну все же не очень давно? - спросил доктор, самой интонацией подсказывая мне, что я не мог забыть то, чему несомненно научил меня дед.

-  Два года мне было.

Вася внимательно нас слушал. Он даже голову боком повернул. Любое слово доктора теперь имело отношение лишь к нему.

-  Нда... - сказал доктор. - Два  года.  И хороший, говоришь, был врач?

Об этом, мне казалось, я не упоминал, но подтвердить предположение майора поспешил.

-  Это важно, - задумчиво сказал майор.

Вася тянулся к нам ухом с дивана. Он был как иллюстрация к статье "Звукоулавливание".

-  Ну  что   ж, - еще  более  задумчиво  сказал   майор.- Если два года... то... Я не вижу, в общем, серьезных противопоказаний. Но ты уверен, что два?

-  Можно сказать, почти три.

-  Вот видишь, - сказал доктор и погрозил мне ланцетом. - Три- это не два.

-  Не надо меня резать! - глядя уже не на доктора, а на меня, вскрикнул Вася.

-  Вот что, Василий, - брюзгливо сказал доктор, - Я думал, ты уже понял. Не по-мужски... Давай-ка лучше новокаин введем...

В шприц, который оказался у доктора в руках, мог войти стакан лекарства. Я таких шприцев еще не видел.

Вася слабо вякнул. До этой минуты он, видимо, все еще не верил, что его будут оперировать.

-  Поворачивайся на спину, - жестко сказал врач.- В детский сад будем играть?

Я тоже подошел к дивану. Теперь уже я был ассистентом.

С выходом в море связано множество суеверий. Не брать на борт женщин. Не плеваться за борт. Не свистеть на палубе. Не мыться. Вася, вероятно, был последователем последней школы. Руки у него были черные. Я посмотрел на босые Васины ноги. Лучше было не смотреть.

-  Может, мы его сначала в душ? - спросил я у доктора.

-  :В душ? Ни в коем случае. Одно из двух -либо ему там плохо станет от жары, либо он оттуда улизнет. Ищи его потом.  Не надо мыть. Простынкой накроем, а в середине я окошко прорежу. Спиртиком вымоем и обклеим со всех сторон. Ясно?

После укола Вася стал покорней.

-Глотни, - сказал доктор  и чего-то налил  Васе в маленький    стаканчик  зеленоватого  стекла. - Можешь проверить. Живот тебе этим вымоем.

- Не надо мыть, - сказал Вася и улыбнулся. - Повеселей? Так. А теперь мы тебя запрем.

-  Зачем запирать?-спросил Вася.  

-  Разговорчики.

Прежде чем выйти из каюты, доктор тщательно, запер сейф и стенной шкаф.

-  Не ищи,- сказал он Васе.- Все на замке.  Потом мы вышли, и доктор запер каюту.

В помощь нам прибыли два старшины-сверхсрочника, проходившие медпрактику в госпиталях. С их помощью мы пришпилили в кают-компании толстый белый нейлоновый тент и пристегнули его по всему подволоку и переборам. Только над столом в тенте оставалось небольшое прямоугольное отверстие для люстры рассеянного света.

Стулья из кают-компании вынесли. На пол налили воды, чтобы не летела пыль, поставили кварцевую лампу для очистки воздуха от бактерий, в отсеке вырубили вентиляцию, чтобы воздух отстоялся. На подогревной плите около кают-компании кипятились инструменты.

Старшины быстро скинули с себя одежду и облачились в халаты. Как только они завязали себе лица марлевыми масками, они сразу стали похожи на старых санитарок.

Все к операции было готово. Ждали слова командара.

А лодку уже заворачивало веретеном-не просто раскачивало, а вертело, как может вертеть только подводный корабль, не приспособленный к поверхности. Концевые отсеки обкручивали какой-то невидимый конус. Так ходит ручка волчка. Человек пять на лодке наверняка уже позеленели и залегли. А что-то там делалось с нашим Васей?

-  За мной!-сказал нам доктор. И мы спустились к его каюте.

Вася лежал на спине и щипал себе живот.

-  Совсем ничего не чувствую.

-  Колумб, - сказал доктор. - Творец новостей.

Он еще раз наполнил громадный шприц и склонился к Васиному животу.                                                 

-  Уже и так замерзло...

-  Не простудишься. А теперь надо его наверх нести,- скомандовал он нам.

-  Я сам идти могу.

-  Разговорчики. Входи в роль. Ну, взяли! Оболочка   Васиной  души  оказалась  тяжелой   и   на редкость неудобной к тому, чтобы ее носить по трапу.

-  Товарищ майор, да я сам...

-  Мешать будешь? Лодка ходила веретеном.

Пока мы тащили Васю, нас обколотило о поручни и переборки со всех концов. Наконец мы положили его на стол в кают-компании.

-  Если оперировать сейчас, косметических швов не будет, - пробормотал мне на ухо доктор.

-  Чего,   товарищ   майор? - спросил   Вася.   Он   все время прислушивался.

-  Тяжелый ты, как мешок с... гвоздями. Вот что я говорю.

Вася опустил затылок на стол и еще больше побледнел. Видно, он что-то все же расслышал.

-  Привязать! - сказал    доктор.  Вася  не сопротивлялся. Его того и гляди могло скинуть со стола. Лодку вертело немилосердно.

-  Уж  скорей   бы... - бормотал он.  Он  весь   был в поту. И совсем белый, наверно, от новокаина.

Мы накрыли Васю простыней, и доктор вырезал в простыне окошечко в том месте, где должен был оперировать. Затем вымыл живот Васи спиртом. Потом мы надели майору марлевую маску и стерильные перчатки, и он, подняв ладони к плечам, встал над Васей.

Еще минут десять лодка шла под самой поверхностью. Никто из нас не говорил больше ни слова. Простыня у Васи на груди стала промокать.

-  Нехорошо? - спросил доктор.

-  Нормально...

Голос у Васи был каким-то серым.

-  Радиограмма принята! - доложили радисты.

-  Сейчас  погрузимся, - сказал  доктор.

Прошло еще минуты две. По динамику понеслись команды. Игорь командовал погружением.

- Задраить нижний рубочный люк. Товсь на быстрый!

Мы почувствовали, как лодка наклоняется носом вниз. Мы погружались. Скоро качать перестало.

Все еще не опуская рук в перчатках, доктор подошел к динамику межотсечной связи. Один из старшин нажал под динамиком кнопку.

-  Есть    второй! - ответил    из  центрального голос Игоря.

-  Прошу  разрешения  у  командира   начинать  операцию.

-  Не разрешаю, - ответил командир.

Еще через несколько минут к нам в кают-компанию пришел заместитель. Он сказал, что персональной радиограммы не было. Была только общая.

В общей радиограмме сообщали о начале учений.

 

Операция

 

-  Ну так что же нам с ним делать теперь? - спросил я у заместителя.

-  Приказано всплыть через час. За сорок-то минут вы ведь не управитесь? - заместитель повернулся к доктору.

Тот глянул на Васю.

-  Нет, - сказал он. - Мне нужно гарантированных хотя бы полтора часа. Это ведь брюшина.

Вася все слышал. На простыне в нескольких местах проступали мокрые пятна.

-  Поддерживайте     обезболивание, - сказал    заместитель. - Всплываем минут через пятьдесят.

Через сорок минут лодку снова стало мотать. Снова по трансляции понеслись команды, предшествующие выходу под перископ. Снова мы слышали писк рации.

Персональной радиограммы опять не было. Их давали по очереди, вдоль цепочки рассредоточенных в океане лодок. Сначала радиограммы получали те лодки, в зоне действия которых в ближайшие часы мог появиться условный противник. Где наше место в этой цепи, мы не знали. Это было известно лишь штабу. Но штабу было неизвестно, что у нас на операционном столе лежит матрос. И мы опять нырнули.

Вася с замороженным животом лежал на столе.

Потом наступила полночь.

Мы вышли к поверхности, аккуратно проткнули ее антенной и погрузились снова.

То же самое было в час ночи.

Приходил поглядеть на нашего пациента командир.

Просидел рядом с Васей часа полтора заместитель.

Зашел Шкаев. Вид у него был совсем другой, чем все последние дни.

-  Что  с  вами? -спросил  я, -Вспомнили  об  именинах?

-  Да нет, - говорит. - Просто так. Ученья...

-  Ну и что?

-  Вот  и  видно,  что  вы - невоенный  человек. Лодка  меняла глубину. Переходить из отсека в отсек сейчас нельзя. И Шкаев, несмотря на свой довольный вид, вдруг стал томиться.

-  Да что с вами?

-  Я же вам сказал. Ученья.

Тут мы снова всплыли, и, как только можно было уйти в центральный, Шкаев сразу же ушел. Вместо него пришел Игорь.

-  Ну, - сказал  он  мне,  потирая ладони, - сегодня стрельнем. Залп давать будем. Смотри не проспи. - Когда?

-  Не знаю.  Может быть, через  час, может, через десять.  Когда цель в зону действия войдет. Залп дадим. Залпик имени товарища Шкаева.

-  Почему имени Шкаева?

-Как почему? Он же спец по ракетной стрельбе. Один, можно сказать, из корифеев стратегического рисунка. У ракетчиков даже термин такой есть - принцип Шкаева... Да ты что - никогда с ним об этом не говорил? В одной каюте живете... Эх ты! Меню в записные книжки переписываешь, а такого зубра проглядел.

Я обиделся.

Шкаеву, конечно, я говорить ничего не собирался, но вообще-то всякой откровенности конец. Бок о бок на плавказарме неделю жили, здесь уже - третью неделю в одной каюте. Откуда я? - говорит. Да так, штабная единичка, скучища, дел никаких...

И на тебе! Специалист по ракетному удару.

Вася лежал на столе. Лежал пятый час.

Мы всплывали, поднимали антенну, снова убирали. Сверхсрочники и я слонялись по второму отсеку как сонные мухи. Спать хотелось невыносимо. Мы снова и снова кипятили инструменты, включали кварцевую лампу. Вася лежал с пятым уколом новокаина. Мы принесли из кают чистые подушки и подложили ему под плечи и под голову, чтобы он заснул. Но потевший раньше, он теперь мерз - за какой-нибудь час у него появился насморк.

-  Еще не легче, - сказал врач.

-  Принести одеяло? - спросил  один  из сверхсрочников.

-  В одеяле больше всего инфекции.

-  А если новое?

Разбудили баталера, взяли у него новое одеяло. Покрыли Васю еще одной новой простыней, накрыли одеялом. Он все не мог заснуть, лампы мешали. Потушили лампы. Наконец Вася стал дышать посвистывая. Проспал он минут десять.

Мы не заметили, как нас начало качать.

-  Внимание    второй! - сказал голос командира.- Разрешаю начинать операцию.

Еле слышно защелкала на переборках краска - мы уходили на предельную глубину. Персональная радиограмма была получена.

Доктор стоял, подняв руки в резиновых перчатках к плечам. Это были уже третьи перчатки.

-  Ну что, Василий. Начнем?

Он взял в руки скальпель. Когда нож коснулся кожи, Вася вздрогнул и изогнулся.

-  Держите, - сказал    доктор. - Кажется, новокаин перестал брать.

Я подавал инструменты со стороны Васиных ног, В коленях ноги были привязаны.

-  Ну спокойно же! - прикрикнул доктор.

Вася с ужасом глядел в белый тент над собой. Он что-то шептал. Руки доктора уходили все глубже.

-  Зажим. Тампон. Еще тампон. Еще.

Сначала у меня не было времени взглянуть под руки доктору. Но потом я встал к нему поближе и стал смотреть. Сквозь желто-розовую щель в животе я увидел, глянцевитые красно-фиолетовые кишки. Это очень напоминало анатомические макеты в кабинетах анатомии. Мешало только то, что края раны и кишки пульсировали. И еще был какой-то желтый слой под кожей - неживой, страшный...                                                       

-  Тампон... - сказал врач.

Мне почудилось, что нас снова качает. Переборки, понесло в сторону.

-  Тампон! - крикнул доктор. - Тампон!

Я очнулся в коридоре около кают-компании. Сидел на стуле. Перед носом у меня была вата с нашатырным спиртом, ее держал сверхсрочник в белом.

- Ни разу разреза не видели? - Опросил он.

57

- Ни разу.

-  Нормально. Я два раза с катушек валился в госпитале. Да это со всеми бывает. Теперь можете не бояться. Больше не свалитесь.

Я действительно никогда в жизни не видел, как режут человеческое тело.

Вася кряхтел. Операция шла уже двадцать пять минут. Доктор никак не мог найти аппендикс. Вася скрипел зубами.

-  Ты  вот что, - не вынимая рук из  Васиного живота, сказал доктор, - ты вот что: если надо выразиться, так не стесняйся. Все мужчины.

И тут Вася загнул такое, чего ни до этого, ни после я никогда не слышал. Там были даже причастия.

-  Ну, полегче стало? А сейчас терпи! И Вася терпел.

Аппендикс и в клинических условиях иногда оперируют по нескольку часов, зависит от случая. Наш случай, насколько я мог понять, был нехороший. Вася, должно быть, давно терпел боли, он скрыл не один приступ. Состояние брюшины оказалось критическим. Всюду попадались спайки.

-  Молись   богу,  что  вовремя  захватили, - пробормотал доктор. - И не вертись. Ждать все равно было нельзя. Ни часу.

Ассистенты вытирали доктору со лба пот. Из-за спаек в брюшине он никак не мог найти отростка. Прошло уже около часу с тех пор, как сделан был первый надрез.

-  Скоро? - спрашивал Вася.

Доктор не отвечал. Прошел час и пять минут. Час и десять. Час и пятнадцать. И вот доктор держит в руках аппендикс...

Отросток был чуть зеленоватый.

-  Кетгут, - сказал    доктор.    Ему подали нитки  и крючковатую иглу. Доктор стал шить.

-  Ножницы!

И вдруг я увидел, как по лицу нашего доктора бежит вода. Один из сверхсрочников схватил полотенце и стал вытирать эту воду. Я посмотрел на руки доктора. Оболочка аппендикса, только что натянутая, тугая, теперь была дряблой - аппендикс лопнул. Содержимое его ушло в раскрытую брюшину.

Прошло несколько секунд. Мы ждали. То, что произошло, понимал даже я. И что будет дальше - тоже.

Дальше будет воспаление, нагноение, перитонит. Перитонит в океане.

Мы смотрели на доктора. По его лицу бежала вода. Я вспомнил разговор доктора с механиком. Накаркал, толстый черт. Накаркал.

Доктор выпрямился и схватил скользкой перчаткой за плечо одного из ассистентов. На плече остался след.

-  Вниз    ко мне... Весь готовый пенициллин сюда. В шкафу, вторая полка. Весь!

Через минуту сверхсрочник уже топотал по трапу обратно. В руках и под мышками он нес шесть пол-литровых стеклянных банок с винтовыми крышками.

Доктор решительно отрезал оболочку аппендикса и швырнул в ведро. Потом стал отвинчивать крышки от банок и лить то, что в них было, прямо Васе в живот. Звук струи менялся. Это было смешно и страшно.

А потом - зашил.

Мы отнесли Васю в каюту заместителя по политчасти. Так нам было приказано. Лицо Васи было пепельно-желтым. Он плохо, наверно, понимал, где находится. Он не спал, но и не бодрствовал. Слов не произносил, но всхлипывал и скрипел зубами. Потом открыл глаза и сказал:

-  Ой, чего-то у меня там... И потянулся к животу.

-  Пенициллина у тебя там три литра, - сказал доктор.

Около Васи сел дежурить один из матросов его отсека.

Мы пошли с доктором в душ, облились горячей водой, и лишь когда я добрался до койки, то понял, что страшно, смертельно устал. Шел шестой час утра. Шкаева в каюте не было, сторожил свой ракетный спектакль в центральном.

Я заснул, а когда проснулся - первую очередь офицеров приглашали по трансляции к столу. Было без нескольких минут два.

Первое, что я увидел в коридоре второго отсека, был боевой листок. Под заголовком "Обморок от творческих впечатлений" неумелый карикатурист нарисовал меня лежащим около операционного стола. В руке у меня была громадная записная книжка. На обложке ее было написано: "Творческие впечатления". Между Васей и мной стоял растерянный доктор. Изо рта у него плыло облачко. В облачке была надпись: "Кого же лечить?"

59

Около листка, гогоча, толпился синий народ.

День начинался неплохо.

Я пошел в центральный. В центральном я узнал, что, пока я спал, лодка вышла на свою позицию, обнаружила, "противника" и дала условный ракетный залп. И снова, не обнаруженная, погрузилась. Теперь мы шли обратно в свой квадрат.

-  Игорь, почему ты меня не разбудил?

-  Командир приказал не поднимать по боевой тревоге никого из оперировавших.

-  Спасибо командиру! - сказал я.

Я проспал все то, ради чего меня посылали на Север. На эту базу. На эту лодку. Из всего ракетного удара я увидел одно - опустошенное и счастливое лицо Шкаева.

- Терпеть вас не могу, - сказал я. - Сосед называется.

Я был так зол, что забыл наше сегодняшнее соотношение. Что у меня были три маленькие звездочки, а у него - три большие.

Прожить со специалистом по ракетному удару месяц в одной каюте и ничего от него не услышать! Проплавать на ракетной лодке поход и проспать единственный эпизод боевой кульминации. Хорошую я напишу повесть...

Я так разозлился, что не пошел в кают-компанию, где обедала первая очередь офицеров, к которой я был приписан. Я пошел в другую от центрального сторону, просто так, без цели. Кто бы мне ни попадался навстречу-считал необходимым скалить зубы, благо тут у всех с зубами хорошо.

Несколько раз меня хлопнули по плечу, потянули за рукав. Раньше этого не делали.

В старшинской кают-компании меня встретили хохотом - видно, сидящие за столом только что обо мне говорили.

-  Как он там? - спросил кто-то о Васе. А что я мог ответить? Я пожал плечами.

-  Оклемается,- сказал кто-то.- Жиру в нем было! Теперь на диете скинет. А майор ничего... Уконтрапупил.

Когда  я уходил, вдогонку  мне опять грохнул  смех.

В отсеке, где по боевому расписанию должен был находиться Вася, меня посадили за стол. Отказаться не удалось.

-  Как он там?

Сидим. И я вдруг понимаю: им есть что у меня спросить. А мне - что им ответить. Им интересны мои слова. Больше того, над моими словами они могут посмеяться. Могут на них обидеться. А разве можно обидеться на чужого?

-  Как Вася? Как там ваш пациент?

Куда я ни приходил, меня о нем спрашивали. Оказывается, вся лодка ловила новости о больном.

Доктор сидел у Васиной койки. Тот тихонько охал. Доктор откинулся к переборке спиной, придерживал Васю сквозь одеяло за ногу, словно боялся, что иначе потеряет контроль над Васиным здоровьем.

Зеленым своим лицом Вася сделал мне знак в сторону врача. Врач спал. Я думал, что он, как и я, отправился после душа к себе в каюту, а он, оказывается, вот где все время был.

-  Ты как? - шепотом спросил я.

Вася повел слабой рукой над животом и сморщился. На столике лежал градусник. На шкале было тридцать девять и четыре.

-  Давно? - больше глазами, чем голосом, спросили. Он не понял, что-то забормотал и задвигал головой.

Наверно, опять начинался жар. Доктор открыл опухшие веки.

-  Что? Пульс? - спросил он и переложил свою ладонь с одеяла на запястье Васи.

Часа два было совсем плохо. Доктор поставил капельный аппарат, из которого потек в вену больного физиологический раствор, мочил Васе губы мокрой ваткой. Не отходил. Вася просил пить. Пить ему было нельзя.

В каюте скоро становилось душно, и, ожидая, когда понадоблюсь, я стоял или сидел в коридоре. Оказывается, все время кто-нибудь был нужен.

Приходил заместитель. В кают-компании сидел с прошнурованной тетрадкой Шкаев. Записывал что-то, потом радостно озирался. Видно, ему хотелось вскочить и побегать по лодке, но прошнурованная тетрадь не давала.

 

Об устройстве рубки

 

Пришел командир. Молодой он был неимоверно. Вот загадка - Игорь старый, а командир молодой.

Командир ничего не спрашивал. Посмотрел на то, как доктор создает вокруг Васи медицинскую: атмосферу и как на подхвате стою я. Взял меня за локоть.

-  Пойдемте, - говорит, - вы мне нужны. И к Шкаеву в кают-компанию заглянул.

-  Не  могу ли, - говорит, - вас тоже пригласить с собой, товарищ капитан первого ранга?

-  Для чего?

-  Да так, - говорит.

Пришли в центральный. Там эти трое сидят, как всегда.

-  Прошу за мной, - говорит командир нам со Шкаевым.

И лезет по трапу к нижнему рубочному люку. Поднимает его.

-  Старпом, - кричит сверху, - освещение здесь, пожалуйста, врубите.

За командиром лезет Шкаев. За Шкаевым я. Все трое - Игорь, механик и заместитель - сопровождают нас взглядами. Не то чтобы равнодушными, а так, равнодушно-нарочитыми. Игорь смотрит на меня, словно никогда в жизни не видел, а увидев, ни малейшего желания повторить это удовольствие не имеет.

Залезли мы в рубку. Командир открывает люк. На люке штурвал клинового запора. Вокруг этого штурвала мы все втроем и становимся. Собственно, больше негде и стоять. Все, что в рубке есть, это трап к верхнему люку и несколько навигационных приборов, повторяющих показания основных. Вот и все. Непонятно, что нам здесь делать. Шкаев, видно, думает то же самое.

-  Вы   что, - говорит  он   командиру, - решили   нам чердак своего особняка показать? Я,- говорит, - к примеру, ничего особенно нового тут не вижу.

-  Чем  же  мне вас развеселить,  товарищ капитан первого  ранга? - сокрушенно  говорит  командир   и  оглядывает рубку. - Я-то думал, мы здесь найдем занятие...

И незаметно вынимает из кармана пачку сигарет. Третью неделю мы не курим.

-  Шутите, - говорит Шкаев. - Спичек-то небось не захватили?

Но спички у командира нашлись. Они лежали у него отдельно от боковинки коробка. В разных карманах.

-  На всякий случай,- сказал он. - Для гарантии. Мы   закурили.   Я  огляделся.   Гореть  в  рубке  было

действительно нечему.

Прислонившись спиной, Шкаев мечтательно улыбался и смотрел сквозь синий дым на нас обоих.

-  Почему    именно мы? - спросил он у командира.

-  Общественное мнение.

-  А все же?

-  Вас - за то, что вы из Москвы. Главный штаб. Отдел кадров. Главком. Теперь у нашего корабля там будет рука.

-  Так. А его? Меня, значит.

-  Чтобы потом можно было претензии предъявить,- сказал командир. - Я, мол, тебя даже в рубку курить водил,   притом,   что   курение   на   лодке   категорически воспрещено.

-  Ну а если без шуток?

-  Да так, - сбросив с лица всякое шутливое выражение,  сказал  командир. - Вот  вас  никто,  пардон,  за уши не тянул доктору помогать? Так ведь? А вы вызвались. Значит, оказались полезными кораблю, а корабль... Что такое корабль? Это кусочек...

Над нашими головами из-под верхнего люка раздался свист воздуха. Воздух надавил на барабанные перепонки, последние слова командира я уже не слышал. Вслед за шипеньем сверху полилась вода.

"Все, - мелькнуло у меня в голове, - отдраился верхний рубочный... Ничего не успеем..."

Вода лилась нам на плечи и головы... Командир белкой взлетел к верхнему люку и повис на штурвале запора, стараясь затянуть его. Мы со Шкаевым разом нагнулись, сшиблись головами и стали рвать кверху нижний люк. Люк с хлопаньем отрывался от комингса и захлопывался снова. В ушах щелкало от меняющегося давления.

Наконец его удалось оторвать. Через три секунды мы уже стояли в центральном. Люк над нашей головой был наглухо задраен.

-  Ничего    себе - современная техника, - сказал  я Игорю. - На стометровой глубине наружные люки отдраиваются...

-  Какие люки?

-  Верхнерубочные, вот какие...

Командир и Шкаев молчали. Волосы командира, голая голова Шкаева, плечи у нас всех были мокрые.

- Люк отдраился? Как же это он сумел? - с идиотским лицом сказал Игорь. - Просто воздуху вам немного добавили, чтобы посвободней дышать.

-  А вода? Вода откуда?

-  Вода? - спросил Игорь.

-  Сверху из-под люка...

-  Из-под люка. А не из патрубка? Там трубы потеют.

Командир и Шкаев засмеялись. Смех этот, наверно, стоил им немало. Особенно командиру. Командир сделал шаг и оказался лицом к лицу с теми тремя.  - Вынужден признать, товарищи,-сказал он,- что в настоящий момент старший помощник лучше меня знает устройство корабля...

Он смотрел им всем в глаза, и они смотрели. Потом все четверо улыбнулись. Игорь встал и, держа руки по швам, сказал:

-  Виноват, товарищ командир.

-  Ничего. Я вам в какой-то степени даже благодарен.

И пошел из центрального. Остановился и добавил:

-  Пусть только в следующий раз вами движут подобающие офицеру силы... А не ревность.

При этом он посмотрел на меня. И они со Шкаевьш ушли.

-  Все четко, - сказал Игорь. - Раз мы с тобой вместе учились, значит, я тебя ревную.

В центральном долго молчали.

-  А вообще-то самое то..- сказал механик. - Молоток.

-  Да... - поддакнул заместитель. - Мне не по себе стало - с    такими  они  оттуда   фотографиями   вывалились... А ведь нашелся.

-- Виноват, - еще  раз  сказал   Игорь. - Больше  не буду.

- Не будет он. И все засмеялись.

 

Холодные и горячие

 

-  Так   вот,    война, - рассказывал Шкаев.--Сорок третий год. Весна. Север. Я только что получил лодку...

Мы сидели втроем в каюте командира. Четвертой была дисциплинированная муха. Сидя на стекле часов, она почтительно мыла лапки.

К Васе я только что заходил. Вася перемогался.Доктор дремал рядом. Последняя Васина температура была : чуть ниже тридцати девяти. Но все-таки уже ниже. Часа на полтора я был свободен.

- По нынешним временам лодка моя была бы средненькой, а тогда гордость техники, достижение... - продолжал Шкаев. - Ну и я горд, да что там горд, счастлив. Война, поход за походом, "охотники" вот-вот накроют, а я счастлив. Командую, наслаждаюсь и полагаю, конечно, что нет человека, которому бы мои приказания были в тягость. И вдруг такие обнаруживаются. Да не где-нибудь, а на моей же лодке. И не один, не два, а по меньшей мере человек пять. И собрались они, черти, в одном отсеке. То есть что значит собрались? Помню, что по моему приказу даже переделывались расписания боевых постов, так я хотел растащить их по разным отсекам, и представьте - не удается. Это мне, командиру лодки военного времени, полному хозяину, у которого права вплоть до немедленного применения оружия! Но кроме прав есть у меня, понятно, и обязанности, и состоят они, как вы, вероятно, понимаете, в том, чтобы лодка была в постоянной боеготовности. А они, эти пятеро, то через своего офицера докажут, что им надо торпедные аппараты в порядок приводить и обязательно вместе, бригадой; то до прихода в базу компрессоры перебирают и тоже бригадой - и опять те же пять имен. Одним словом, всякий раз получается, что если я хочу пользы для лодки, то надо делать так, как они мне через своего славненького лейтенанта внушат. А лейтенантик был и правда славный, но выпущенный из училища досрочно, недоучка. И еще фамилия- Поплавков.

Прихожу к ним в отсек. Они как духи, около своих механизмов - что-то скребут. Вечно скребут, сутками, неделями. Лица в масле, руки в грязи, роба, брюки - как ветошь для протирки.

Вхожу в отсек. Все ко мне спиной. Кроме лейтенанта, естественно. Тот командует. Но они по первой команде только пол-оборота головой. Если и не ноль внимания, то около ноля.

"Ну, думаю, я вас научу, я вам покажу, вы у меня еще вспомните, как вам хорошо жилось...

"Что, лейтенант, - говорю, - не очень-то ваши слова здесь слушают?"

Он стоит, переминается, глазами хлопает. Что ему ответить? Смотрю я на его угрюмую команду, и уже смена настроения у меня, мне-то самому еще тридцати нет; молодой. Может, думаю, их другим взять, не строгостью?                                                                                                                

"Грязно, - говорю,- у вас в отсеке, Поплавков. Работа механизмов - это еще не все. Почему у вас люди в таком виде?"

Смотрю, переглядываются. Ладно, думаю, вы меня вывести из себя хотите, но это вам не удастся... Другим вас возьму. Докажу вам, как вы не правы. В тот же день привозят нам на лодку трофейный фаянс - несколько десятков тарелок. Красивые такие, приятно в руках держать. Да еще рисунок голубенький, парусные корабли, яхты... Замполит делит тарелки по отсекам.

"В кормовой, - говорю, - не забудь". - "Само собой,- говорит. - Хотя и зря". - "Почему зря-то?" - "Да так, - говорит. - Сам увидишь. Как с наволочками будет".

А наволочки, которые я приказал им выдать, они, не надевая на подушки, на протирку механизмов пустили.

Как заместитель говорил, так и случилось. Уже через день весь фаянс из кормового вынесли в помойном ведре.

Ах так, думаю. Назло, значит, мне...

"Поплавков, что случилось с тарелками?"

Глазами хлопает.

"Бьются, товарищ командир. Не привыкли матросы". - "Знаю, - говорю, - к чему они привыкли. Вы читали, что у них на дне мисок выковыряно?"

Молчит. Читал, значит. И я как-то нечаянно удостоился.

Приехала к нам на лодку тогда корреспондентка из флотской газеты. Поговорили, записывает что-то.

"Можно, - спрашивает, - по отсекам пройти?" - "Отчего ж нельзя... Пойдемте".

А на лодке в это время обед. Идем через отсеки, всюду предлагают присоединиться. Нет, думаю, девушка недурна собой, ее приход в некотором роде на корабле событие, отведу-ка я ее в свой любимый кормовой. Может, эти пираты и размягчатся немного от такой чести, а потом с ними будет полегче. Дошли до кормового. Я - впереди, заместитель по политчасти - сзади. Заместитель угадал мои мысли и говорит: "Отчего бы нам в кормовом не пообедать?"

Эта вся публика сидит с мисками на коленях. Заворочались, будто встать собираются.

"Вольно, - говорю. - Сидите. Да налейте-ка борща и нам тоже. Вот гостье, заместителю и мне".

Переглянулись. Но налили. Едим. Вдруг, смотрю, корреспондентка бледнеет. Ложкой двигать перестала.

66

"В чем, - спрашиваю,- дело?" -"Да так, ничего... Я сыта..."

Матросы рожи свои прячут. В чем дело, понять не могу. Понял, когда сам борщ доел. Вижу, на дне миски надпись. Свеклу разгреб. Если очень смягчить, что там было написано, то смысл примерно такой: "Мясо ищешь? Так вот фиг тебе, а не мясо". Корреспондентка в свою миску смотреть боится. Теперь уже не бледная, а красная вся. И еще один из этих пиратов говорит: "А командиру-то мяса положили?"

В общем, когда к нам на лодку командующий приехал, то обедать в кормовой я его не повел. А теперь, значит, они фаянс переколотили. Поплавков передо мной стоит и в глаза мне не смотрит. "Бьются, - говорит, - тарелки".

Ну, тут я рассвирепел и под горячую руку сунул Поплавкову суток пять, чтобы он получше за своими подчиненными следил. Подробно я очень рассказываю, но смысл в том, что стал я эту публику из кормового держать на прицеле. И собственно, в чем конфликт? Тогда по молодости я никак понять не мог, да и сейчас причину только предполагаю. И кажется мне, что дело здесь в необычайно остром чувстве собственного достоинства. Перекошенного, однобокого, но все же достоинства. А то, как они ко мне относились, - демонстрация независимости. Теперь-то я понимаю, что они так бы любого нового командира встретили, но тогда мне все это под личным углом отсвечивало. Меня, мол, именно меня невзлюбили! А за что? За то, что я молодой, веселый? За то, что я для своего экипажа в лепешку расшибусь? Но не тут-то было. Им в нелюбимых у меня хотелось ходить. Ах так, думаю... Ну ладно. Меня тоже заело. Можем и иначе. Пригрозил я одному из них штрафбатом. А этот парень был из-под Пскова, Забродин, медленный такой.

"Что ж, - говорит, - воля ваша".

Как при крепостном праве. "Воля ваша..." И лицо у него такое ясное-ясное... Будто свет увидел. Мученик.

"Ты как, - говорю, - отвечаешь? Ты что, Забродин, в церкви?"

А он улыбнулся тихо. И страха ни малейшего. Опасение лишь какое-то в глазах - будто боится он, что я чего-то не понимаю, но объяснить мне не в силах. В тот же день вижу: он одного новенького матроса около своего компрессора мурыжит.

"Чем, - спрашиваю, - занимаетесь?"

Потому что против воли у меня кормовые из головы не идут.

"Вот, - говорит, - вместо меня теперь будет..."

Не договорил. А у меня в горле запершило. Я как заору на обоих: "Ну-ка марш к своим заведованием! И кому где стоять - об этом не вам думать!"

А недели через три в море намотали мы на один из винтов стальной трос.

Но сначала еще о двух из моего экипажа. О двух офицерах. Один был Арсеньев, минер. И почему он минер, да еще подводник - совершенная загадка. Роста небольшого, худенький, мерзнет все время. Ходит в ватнике, книжка из кармана торчит.

"Что, - говорю, - читаете?" - "Да я так... Не читаю".

Пихнул книжку поглубже, чтобы видно не было.

"Зачем же, - говорю, - с собой таскать?" - "Да так, заглядываю". - "Словарь, что ли?" -"Нет, не словарь".- "Вам бы, - говорю, - лучше аккумуляторы просмотреть торпедные. Ближе как-то".

А второй, друг его, штурман Баскаков. Непроницаемый такой, красивый. Так вот, намотали мы на винт стальной трос. Как это получилось, сказать трудно,- то ли это хвост от оборванного паравана был, то ли чей-то буй винтом срезали, - в общем, винт заклинило, двигатель воет, греется, и батарею сажаем. Что делать? Надо на поверхность выходить и спускать водолаза. Легкий водолазный костюм у нас с собой был. Ну, вы знаете, что такое легкий костюм - это один свитер под резину, к лицу резина вплотную, а кисти рук голые. Весна, места эти же, льдинки плавают.

Говорю заместителю - собирай экипаж. На такое дело нужны добровольцы. И одному, конечно, не справиться- кто его знает, сколько там намоталось троса и как намоталось, - может быть, придется по отдельности каждую проволочку откусывать. И район нехороший. Все время их бомбардировщики здесь висят. И торпедоносцы.

Но общего собрания не потребовалось. Пробрался ко мне Поплавков, а за его спиной один из кормовых, Коробов, самый из них жилистый и молчаливый. Я про него только и знаю, что он заикается.

"Что,- спрашиваю,- имеете сказать, Поплавков?" - "Да, вот, - говорит, - товарищ командир, мой просят вам передать, что не надо команду собирать -

68

сами все сделают". - "Т-т-так точно", - подтверждает Коробов.

Посмотрел я на него.

"А все, - говорю, - понимаете, что при этом может произойти?"

Тот молчит.

"Там ведь, наверху, нас уже ждать могут". - "Д-да, понимаем", - говорит. Как о само собой разумеющемся.  Если нас обнаружат - срочное погружение. Хлопнули рубочным люком и открыли клапана. Пятнадцать секунд. Иначе всем крышка. Даже те, кто будет водолаза с палубы подстраховывать, - и те останутся. Не говоря уже о водолазе. Если его не привязывать, то он на дно уйдет, если привязать, то его изрубит другим винтом.

Смотрю я на Коробова, и оба, наверно, об одном и том же думаем.

"Отдаете себе отчет?" - спрашиваю. Пожал плечом. Общая мода у них такая. "Само, - говорит, - собой".

И тут появляются Арсеньев и Баскаков. Баскаков - серьезный, побритый, слова жесткие. "К чему, - говорит, - командир, ненужная демократия? Назначьте, и все. Можно подумать, что вы ответственности боитесь. Желаю участвовать. Пишите меня".

А Арсеньев, тот, напротив, шутить пустился: "Вы,- говорит, - товарищ командир, не вздумайте Баскакова наверх посылать - он от кочевников происходит и человек на море случайный..."

А он сам, Арсеньев, не случайный, оказывается. Будто не понимает, что ему только очков и не хватает на носу. Библиотекарь! Смотрю я на него и вижу, что он весь мокрый. Но больше всего боится, как бы его страх не заметили... Нельзя его наверх не послать -этот ничего себе не прощает, и для него главное не только молодцом казаться, но и быть...

И такая меня нежность к ним разобрала, что мне их всех обнять хочется... А они стоят, смотрят, ждут - и лица злые. Кроме Поплавкова. Тот стоял, стоял да и говорит тоже: "Разрешите и мне, товарищ командир, участвовать".

Смотрю я на него - славный такой, храбрый. Что же он - хуже других? Не хуже.

"Нет, - говорю, - Поплавков. Там опытные нужны офицеры".

Вижу: рад ужасно. И молодцом себя показал, и не надо наверх идти. Я посмотрел на Арсеньева - с того прямо вода бежит, а глаза как два угля, и челюсть снизу прижал, чтобы не прыгала. Да, Поплавковых, думаю, порядком надо, чтобы одного такого, как Арсеньев, перетянуть... Если Арсеньев сейчас от страха не умрет. Только он, конечно, себе этого не позволит.

"Идите, - говорю, - Поплавков".

Не хотелось мне в тот момент больше сравнениями заниматься.

"Ну что ж, - говорю Арсеньеву и Баскакову, - давайте разрабатывать план. Что и как..."

Всплыли. А наверху светло, спокойно. Весна... Льдины плавают.

И полезли эти ребята под воду один за другим - по двадцать минут - до полного окоченения. Один под водой проволочку за проволочкой рубит, а двое тем временем по небу глазами шарят... Полчаса проходит. Час. На тех, кого из водолазного костюма вынимают, смотреть страшно: лица синие, с рубцами от резины, и веки уже от холода не мигают. А следующий уже сразу лезет, да еще и с шутками... Ладони были у тех, кто вылез, пальцы... Ледяная вода, проволока в заусеницах, да еще скорей, скорей. В общем, уже четвертого раздевали, и пятый собирался лезть, когда появились самолеты. Если бы они высоко шли, а то они вынырнули из-за горизонта милях в трех. И прямо на нас.

Шкаев замолчал.

-  Ну а дальше? - спросил командир.

-  Дальше? Дальше - срочное погружение.

-  И никто из них не успел? Шкаев ответил не сразу.

-  Только мы погрузились и отошли - на одном винте не разбежишься, взрывы наверху...

-  Сколько же человек осталось? - спросил командир.

-  Четверо. Двое матросов и Арсеньев с Баскаковым.

-  А потом всплывали?

-  Всплыли. Сразу же, как самолеты улетели. Баскакова нашли. Он не выжил. Ран у него не было, только все порвано внутри. Близкий взрыв.

Мы с командиром молчали.

-  Одно ощущение, - сказал Шкаев. - Так сказать, исповедальное, если хотите... Когда они погибали там, наверху, я не чувствовал вины, своей вины. И потом тоже. Они будто имели право на эту смерть. Вот пошли я Поплавкова подстраховывать водолазов, я бы потом места себе годами не находил. Он ребенок какой-то по сравнению с ними был, наверное, позволял себе еще не становиться взрослым. А эти - не позволяли. Говорите вы... Подвиг... Что это такое? Героизм. Герой. Для меня вообще слово "герой" связано обязательно с обороной, с закрыванием, так сказать, собственным телом чего-то исконного. Это не изобретательность, не лихость... Это совсем-совсем другое. Невозможность поступить иначе, что ли? Ваш ребенок лезет под машину, разве будете вы думать, что на свете нужнее вы, а не это несмышленое существо? Разве у вас есть выбор?

-  А ваша лодка? - спросил командир. - Ваш экипаж? Как он потом без этих людей существовал?

-  Новые    появились... - сказал    Шкаев. - Другие. Но всегда между этими другими были и холодные и горячие.

-  А теплые?

-  Теплых всегда сколько угодно. Но из них героев не бывает.

-  Это,    кажется,    я  где-то уже слышал, - сказал командир. - А вот мы сейчас все время говорим о том, что существует повседневный подвиг. Как ни крути, а тут что-то бренчит, фальшивит.

-  Еще как. Что бы мы ни говорили о том, что иные достижения мысли, труда или опыта могут приравняться к героизму, я не соглашусь. Героизм, подвиг - это превосходство духа человеческого над телом. Это испытание тела на муку, на гибель. И других испытаний, мне кажется, не существует, если речь идет о героизме. Это смертельный конфликт между духом и заботой о собственном теле. И пока его нет - нет победы духа. Нет риска для тела - нет и героизма. В повседневной жизни они, по-моему, невозможны. Там, где не пахнет смертью, насильственной смертью, там нет и подвига. Подвиг - это быть или не быть. Повседневность таких дилемм не ставит. Все равно ведь быть.

-  Жаль,    нет  моего  заместителя, - сказал  командир.- Что бы он тут сказал?

-  Так    ведь    и    я не стал бы спорить, - ответил Шкаев. - Просто условились  бы,  что  военный  подвиг, боевой - это    одно,    а  трудовой - совершенно другое. Я ведь, молодые люди, военный человек всю жизнь. Могут у меня быть свои предрассудки?

-  Наверно, даже должны, - сказал очень серьезно командир. - Только почему вы не хотите называть их убеждениями?

 

Нос к дому

 

По лодке распространилось умиротворение.

За стрельбы четверка. Вася медленно, но верно уходил от перитонита. Того и гляди, придет радиограмма: "Домой!"

Всякий раз, дойдя по диагонали нашего квадрата до северного его угла, мы с охотой поворачивали к югу, а дойдя до южного, с неохотой - к северу. Через каждые несколько часов по лодке летели сигналы ревунов- командир объявлял одну тревогу за другой. Он теперь не уходил из центрального. Игорь шарил по отсекам, выискивая неубранные углы, несмазанные механизмы, матросов, нетвердо знающих обязанности.

В перерывах между тревогами по межотсечной связи вызывали в центральный командиров и старшин отсеков.

-  Немедленно! - приказывал   центральный. - Оставить все дела! Срочно!

Младшие офицеры и старшины нехотя бегали по лодке. Глаза их все равно оставались умиротворенными. Стрельбы окончены. Что еще от нас нужно? Поскорей бы...

Игорь злобно бродил по отсекам.

-  Девяносто    процентов    аварийности    приходится всегда на два последних дня, - сказал он мне.

-  Встать! - орал он. - Убрать немедленно! Почему оставлена незакрытая дверь!

Я почти сутки не заходил к Васе. Зашел. Доктора рядом с Васей не было. Вася лежал похудевший и очень злой.

-  Есть-то дадут  или  нет? -капризно  крикнул  он мне.

-  А можно?

- Так подите узнайте! Резать - так не спрашивали...

Мне стало радостно. Больные так не орут. Больные так не требуют еды.

Доктора я будить не стал: пусть один поспит, а другой поголодает - на пользу.

Общее умиротворение действовало и на меня. Днем я спал, а ночью бродил по лодке, засиживаясь где придется до трех-четырех ночи.

Раз я пришел оттуда совсем к концу ночи. В центральном меня не остановили, там шел какой-то малоинтересный разговор, а мне хотелось спать. Я разделся, лег и заснул. Вообще-то раздеваться не

полагалось. Проспал я минуты две. Динамик каюте был прилажен так, что моя голова находилась от него сантиметрах в десяти. Вот этот динамик и заговорил голосом заместителя:

---- Старшему лейтенанту (тут была моя фамилия) прибыть в центральный пост для получения творческих впечатлений!

Последние слова были произнесены с этаким командным распевом. Воображаю, как зажмурились от восторга те, кто слышал. А слышали, естественно, все. Трансляция общая.

"Спасибо, друзья, - подумал я. - Не забываете. Мало того, что у меня вообще положение на лодке хуже губернаторского, так еще надо его подсвечивать такими объявлениями. Не пойду".

-  Повторяем. Старшему лейтенанту...

И опять конец фразы зам произнес с захлестом. Но тут я вспомнил, как командир отреагировал, когда ему на голову вылили литр воды, и соскочил с койки. Поддаваться им просто так было нельзя. Я надел пилотку. В пилотке же со времен Васиной операции по кораблю уже не ходил даже доктор.

Я шел по отсекам, печатая шаг, чтобы у тех, кто попадался мне на пути, не было сомнений, что я выполняю приказ центрального. Лучший способ прекратить смех над собой - смеяться самому.

-  Куда вы? - спросил меня участливо штурман.

-  Для получения творческих впечатлений, Тот горестно покачал головой.

Четыре капитана второго ранга и один первого сидели в центральном с каменными лицами.

- Старший лейтенант такой-то, - доложил я, - для получения творческих впечатлений прибыл.

-  Есть, - сказал   командир,  не  моргнув   глазом. - Получайте творческие впечатления. К перископу!

Тут только я почувствовал, что мы у поверхности. Лодку слегка качало. Я шагнул к перископу и, по-стар-помовски захватив одну из ручек сгибом локтя, вертанул шлифованную стальную трубу так, чтобы одним взглядом охватить весь горизонт. То, что я увидел в окуляры, я не забуду никогда.

Океан лежал ярко-серый и слегка серебристый. На нем не было ни одного блика, ни одного задира, ни одного барашка - только плавные, как ночная музыка, волны, серые, чуть светящиеся, и серое же, чуть светящееся над ними стояло небо, а в нем висели фарфорово-белые чайки, и одна из них - в нескольких метрах от перископа - глядела мне прямо в глаза.

Был апрель, его конец, мы шли в высоких широтах, стояло раннее утро. И утро полярного года.

Чайки, складывая крылья, падали в волну, выхватывая из воды рыбу, - мы, вероятно, шли сквозь косяк сельдей.

Океан светился жидким, подернутым вуалью свинцом. Все было ярко-серым, только чайки да маленький аккуратный бурун от нашей гидроакустической станции, которая резала волну перед перископом, ярко-белые.

Если бы я был живописцем, я бы написал картину. И она называлась бы "Утро мира". В ней были бы только эти два цвета - ярко-серый и снежно-белый.

-  Спасибо, парни, - сказал я, оторвавшись от окуляров.- И  вам, товарищ капитан первого ранга, тоже.

И тогда они все заулыбались.

-  Ну понял, - говорят, - что тебя нужно было позвать?

И я остался с ними в центральном. Да  и как не

остаться.

И, сидя рядом с ними в центральном, я почувствовал, что только сейчас, только теперь стал здесь немного своим. И только с этого момента им небезразлично, что я о них напишу. А до тех пор они бы и читать не стали. Просто не обратили бы внимания. Пишешь, ну и пиши, наше дело - плавать.

Через четыре часа на очередном радиосеансе лодка получила приказ идти в базу.

-  Нос к дому, - сказал командир.

-  Начата циркуляция, - запели рулевые.

-  Акустик. Горизонт чист.

Через двое суток мы подходили к своим берегам. Всплыли. Берегов не было видно. Висел туман.

Впервые за три недели отдраили верхнерубочный люк. Сверху из рубки пахнуло холодом. Тоже необычность- три недели жили, как в оранжерее.

Командир, штурман и штурманский электрик - это был волейболист Османов - стояли наверху, в ограждении рубки. Через некоторое время оттуда крикнули, чтобы подали питание на прожектор, и послышался монотонный голос штурмана:

-  Открыть.  Закрыть.  Открыть.  Закрыть.  Открыть. Закрыть... Сколько раз я вам, старшина, говорил, что заведование    штурманского    электрика - это первостепенной важности объекты... Плохо заботитесь о вверенной вам технике. Придется в базе заняться с вами дополнительно. Вместо волейбола. Так. Открыть. Закрыть. Открыть. Закрыть...

В центральном блеснул фиолетовый отблеск дугового прожектора. Загорелся и снова потух, и вниз, шаря руками по трапу, спустился штурман. Жмурясь и протягивая вперед руки, он добрался до штурманской выгородки и, на ощупь найдя табуретку, сел там у стола.

-  Ничего не вижу, - сказал он.

Командир крикнул сверху, чтобы глаза штурмана осмотрел доктор. Старшина Османов распахнул шторки зажженного прожектора в тот момент, когда штурман решил проверить, почему их немного заедает.

-  Пройдет, - осмотрев глаза штурмана, сказал доктор.

-  Но я ничего не вижу. Пятно только черное.

-  Ничего. Посиди тут до вечера и прозреешь. Капли сейчас сообразим.

-  Старпом, не слышу доклада! - крикнули сверху.

Вот и сюжет, мелькнуло у меня в голове, вот то, ради чего стоило идти в поход, наблюдать, записывать, не спать ночей. Вот она, психологическая несовместимость в действии.

-  Старпом, не слышу доклада!

-  Штурман?

-  Ничего не вижу...

-  Началось, - пробормотал     Игорь. - Теперь   жди. Там туман, этот здесь ослеп... Киреев!

-  Есть!

Жерар Филип вырос, как из-под палубы.

-  Не забыл, как лодку в бухту вводить?

-  Туман, товарищ капитан второго ранга?

-  Туман.

-  Ждем! - раздался    сверху    голос  командира.- Старпом, что с вами?

-  Двигай, Киреев.

Киреев надел канадку и полез наверх.

-  Можешь    и ты отправляться туда  же, - сказал мне Игорь. - Давай. Только у командира спросись, он сейчас злой.

Теперь нас наверху было четверо. Лодка шла в туман.

Младший штурман снизу сообщал Кирееву данные прокладки по карте. Лодка шла на средних оборотах.

 

Била небольшая бортовая волна. В полумиле впереди по-прежнему ничего, кроме бело-серой пелены, видно не было.

-  Киреев, подавайте команды сами, - сказал командир.- Локатором не пользоваться.

- Есть локатором не пользоваться. Лодка шла в раздвигающийся перед ней туман. Прожектора больше не включали. -Ну как, помощник? - Определяемся, товарищ командир.

-  Да уже пора. Вершинки сопок ловите.

-  Ловлю, товарищ командир. В штурманской!  - Есть! - ответил динамик.

- Записать пеленга...

Минуты через три из штурманской рубки сообщили, что место, вычисленное по данным Киреевым пеленгам, в шести кабельтовых к западу от рекомендованного курса.

-  Что там? - спросил командир.

-  Заваливаемся.

-  Так-так... Ну выбирайтесь. Командуйте.

-  Лево двадцать градусов по компасу! - скомандовал Киреев.

В это время я увидел лицо старшины Османова. Он стоял сзади Киреева. Что-то беспомощное и испуганное было в этом лице. Наверно, все же нарочно открыл в лицо штурману прожектор, подумал я. И теперь боится.

-  Ну как, Киреев?

-  Сейчас все будет в норме, товарищ командир.

-  Ну-ну...

Старшина Османов зашевелил губами. Очень ему не шел этот вид - растерянный и поникший. Киреев не обращал на старшину внимания. Только раз повернулся к нему и, сунув кулак ему под нос, проворчал:

-  Погоди еще у меня! Выжег, сукин сын, начальнику очки? Тоже мне, ловкость рук, перворазрядник ухов!

,.. Старшина еще больше осунулся и открыл рот, но Киреев еще свирепей погрозил ему кулаком в перчатке. Видно, не до Османова ему было сейчас.

- Товарищ командир, - доложили из центрального. - Получена радиограмма - встречным курсом из базы идет корабль. Расходимся левыми бортами. Расстояние - полмили.

Локаторщики передали снизу, что встречный корабль идет прямо по носу,

-  Малые обороты, - сказал командир.

Через несколько минут мы услышали сирену. Казалось, что она доносится слева, но в тумане могло быть что угодно. В ответ наша лодка взвыла могучим пронзительным визгом.

Встречная лодка вынырнула из тумана метрах в пятидесяти правее нашего курса. Мы увидели белый бурун перед ее носом и черный приплюснутый к воде силуэт рубки. Лодка шла под турбиной.

-  Киреев, что творится? Почему она у нас справа?

-  Не могу знать, товарищ командир...

-  Самый малый!

-  Есть самый малый...

Встречная лодка тоже сбавила ход. Белый воротник впереди нее стал совсем тоненьким. Замигала морзянка.

-  "Ваш курс ведет к опасности", - прочел сигнальщик.

-  Спасибо,  Киреев, - сказал командир. - Давненько я таких сообщений не получал.

Киреев потянул вниз замок канадки. По смуглому его лицу тек пот.

 Старшина Османов опять зашевелил губами и даже взял сзади Киреева за локоть.

-  Да сгинь ты! - прошипел помощник.

Снизу сообщили, что глубина под килем - восемнадцать метров. Через две минуты она уменьшилась до пятнадцати.

-  Что делаем, Киреев?

-  Не    понимаю, товарищ командир. Определялись по сопкам!

-  Это я уже слышал. Но я не слышу ваших команд. Я    ведь    вам, кажется, передал управление. Вам ведь старпомом    становиться?    Или вы хотите, чтобы меня снова старпомом сделали?

-  Никак нет, - сказал  Киреев. - Стоп, машина. Из люка у нас под ногами выглянула голова Игоря:

-  Прошу разрешения!

За Игорем лез заместитель. Наверно, оба почувствовали обстановку.

- Ну так что? - спокойно спросил командир.

Жерар Филип в расстегнутой канадке, весь залившись потом, молчал.

-  Хорошие дела, - сказал  командир. -К себе домой  войти не можем. Где мы находимся? Киреев, кажется, я вас спрашиваю?

Помощник тряхнул головой, и с лица покатились капли.

-  Сейчас    снова  будем  пеленговать сопки,  может быть, маяки проглянут...

-  Маяки... - презрительно сказал командир.

-  Товарищ    командир... - вдруг    отчаянно    сказал старшина    Османов. - Товарищ командир...  Разрешите обратиться.

-  Приспичило, старшина? Потом!

-  Товарищ командир... Это я... Врет прибор...

-  Что?!

-  Ну-ка,    ну-ка,    ну-ка... - сказал    уже вылезший наверх    Игорь. - Ну-ка  давай,   парень,  раскалывайся!

Все смотрели теперь в осунувшееся лицо старшины.

-  Капитан-лейтенант Киреев ни при чем, - еле слышно сказал старшина. - Шкала репитера... На пять градусов...

-  Что на пять градусов?

-  Сбита...

-  Шехерезада, - сказал Игорь. - Главное, что сразу узнаём.

И вдруг все посмотрели в туман перед носом лодки.

-  Малый  назад! - свистящим  шепотом  сказал  командир в переговорную трубу.

Нас мягко качнуло вперед, и лодка как-то странно, по-новому закачалась.

-  Дела, - сказал Игорь.

Нас качало, все держались за ограждение рубки, только Османов не держался. Его вот-вот должно было шибануть о кого-нибудь из нас. Но он стоял как приросший. Лодку качало, а он не падал.

-  Ты кому это хотел насолить? - спросил Киреев. Старшина молчал.

-  Ну, долго будете молчать?

-  Я  не  нарочно,  правда,  не нарочно... - забормотал Османов.- И прожектор зажег не нарочно, и репитер сбил... Я тогда уже собрал, прокладки переменил, уплотнение проверил... И вдруг - раз! Смотрю - шкала на один шуруп не так легла, а там шурупы через пять градусов... Снова разбирать, так я бы на тренировку не успел...

-  На что же вы надеялись, старшина? - вдруг зарычал   командир. Я его еще таким не видел. - Вы что, не понимали, что дальше может быть? У вас воображение-то хоть чуть-чуть работает?

Османов молчал.

-  Отвечайте, старшина!

-  Я думал, что до похода еще успею... На ночной вахте, товарищ командир... Все время об этом думал... И не вышло, товарищ командир... Но я, правда, хотел все время его снова перебрать!

-  А почему не сообщили? Османов молчал.

-  Отвечайте!

-  Когда выходили, меня наверху не было, товарищ командир...

-  Понял вашу мысль. Пусть штурман сам разбирается. А потом подводное  положение, репитер вообще не нужен,    а там, глядишь, пронесет и на входе в базу. И все шито-крыто. Так? А где устав? Почему, зная о неисправности    в своем заведовании, вы не сообщили сразу же непосредственному начальнику?

-  Не могу я у него служить! - вдруг высоким голосом закричал Османов. - Вот хоть под трибунал, товарищ командир! Не могу! Прожектор нечаянно включил и шкалу нечаянно сбил, а все из-за него, потому что под руку зудит!

-  Ну-ка,  ну-ка, старшина!  Полегче!  Без  истерик!! Кто это дал вам право так высказываться об офицере?

-  Не могу я у него служить! Крикнул и как-то сразу сник.

- Марш вниз! И можете считать себя под арестом.

Корма подсасывала под себя волну. Качало.

-  Что это мы, старпом, всё пятимся?

-  Сейчас, товарищ командир. Воспрянем.

С эхолота каждые две минуты сообщали, далеко ли до дна. Мы не спеша определились по радиомаякам и, прибавляя ко всем курсовым углам "неразменный пятак", как выразился подсохший Киреев, на малых ходах поползли сквозь туман ко входу в залив. В его горло мы вошли без приключений.

-  Ну что, старпом, - сказал командир. - Сообщите нам что-нибудь результирующее.

Игорь думал секунд пять.

-  Вот если только насвистеть, товарищ командир? Тот хмыкнул.

Игорь засвистел переливчато и виртуозно. Киреев и заместитель заулыбались сразу. Я понял не вдруг. Командир как-то сощурился - видно, тоже не схватывал.

-  Что? Что такое?

-  Это из "Щелкунчика", товарищ командир, - невозмутимо ответил заместитель. - Финальный акт.

-  Финальный,  заместитель?  А  может,   еще  потерпим?

-  Зачем, товарищ командир,- сказал Игорь и добавил: - Вверенные вам  офицеры  уже  потеть начинают. - При этом он посмотрел на Киреева.

-  А что, - сказал командир задумчиво. - В диких песнях ямщика есть резон.

И ведь не засмеялись, не перемигнулись.

Только потом я понял, что в этот момент они решили чужую судьбу. Решили так, словно чихнули. Им даже советоваться оказалось ни к чему. А он еще ничего не знал. Сидел и привыкал к тому, что снова понемногу становится зрячим.

Остались последние полтора часа.

Собирать мне было нечего. Рукавицы, ватник, пишущая машинка. Я пошел за ней во второй отсек и услышал, как кто-то давит на ней клопов. Медленно, уверен но и крепко. Это был заместитель.

"Североморец! - допечатывал он. - Дважды утроим бдительность!"

-  Вот я вас и поймал, - сказал я.

-  Давайте тогда сочиним что-нибудь как соавторы. Мимо дверей  прошел  доктор,  заметил  нас,  всунул

голову. Майор ходил теперь без пилотки.

-  А-а, доктор, вот и вы!

-  Вот и я.

-  Вот и вы...

-  Вот и я, - сказал доктор.

Смеяться над ним не выходило. Вася стремительно выздоравливал.

Белая "скорая помощь" ждала на пирсе, уже развернутая радиатором к госпиталю. Вася, коварно обманув бдительность доктора, вылез по трапу сам и даже пытался незаметненько встать в строй, но береговые санитары и береговой врач ворвались в строй, сразу превратив его в толпу, схватили, поволокли и почти насильно повалили Васю в распахнутый для него "седан". Лишь успевший два раза глотнуть берегового кислорода наш больной уже снова лежал - прямо в шинели--на фарфоровой белизны простынях, а машина с воем неслась вдоль пирсов по бетону, подпрыгивая на шлангах и кабелях. Через минуту она скрылась между сопками.

Командир рапортовал встречавшему, не снимая рукавицы. Есть особенный оттенок властности в вариациях громкости и тона команд.

Командир не то чтобы скомандовал тихо, но голос его был завинчен почти втугую. И явно командир не дошел шага на полтора. И явно нелепо сидела на его сильной легкой руке бесформенная баранья рукавица. И доклад командира был сух и беден оттенками, да что там беден - оттенков не содержал. Как вспомнились мне тут шкаевские кормовые - не знал наш кэп, как он на них сейчас похож, ох не знал... А строй - еще не береговой, когда все уже более или менее на одно лицо, а типично подводный, составленный из отчетливо разных, особенных людей, - смотрел на своего командира и слушал его: ведь некоторые за месяц командира ни разу не видели, только слышали по трансляции его команды. А вот он, оказывается, какой молодец. Не лебезит. Не мелочится. Что-то было в нашем командире от хорошей охотничьей лайки - та рычит, если ей почесать за ухом. И уходит. И любит спать в снегу. За то, может, природа и снабжает ее моральными, так сказать, силами держать в одиночку медведя. Не давать ему встать. Что-то в этой аналогии было... Я позавидовал командиру. Кто так ведет себя с начальством, имеет право даже на странности - скажем, на неприкосновенность мухи в его каюте; извольте ее уважать, эта муха командирская... Такого не хлопнешь по плечу. Кто бы ты ни был.

И в литых словах, которыми ответил на приветствие берега строй, тоже была сдержанность. И запас. Да, пришли, да, нормально. Хорошо служим? Да ведь надо же служить... А впрочем, как решите. В этом "как решите" было, конечно, пижонство. Оно содержало сознание того, что командир молодец. И экипаж тоже молодец к молодцу. Об Османове-то знали лишь мы трое.

Берег

Какая все же удивительная выдумка - разнообразность погоды! Даже не то чтобы разнообразность, а просто наличие погоды - дождь, снег, возможность их смены... И уж совсем роскошь - облака! А ветер? А, черт возьми, солнце!

Для того чтобы почувствовать, как музыку, слово "погода", надо просидеть месяц в консервной банке. А оттого, что в этой банке и души, и кондиционеры воздуха, и кинокартины, и вообще все, что бывает в жизни (кроме женщин), включая необходимость распороть и зашить другому человеку живот, от этого я теперь тем острее ощущал, как не хватало погоды. Этот ветер, И береговые запахи, и легкий мокрый снежок - какая, оказывается, все это сказка! Невозможно прекрасно было просто оттого, что нас снова окружает погода!

Я оглянулся.

Строй матросов тянулся внизу к береговым казармам, офицеры с маленькими чемоданчиками расползались по сторонам - кто к штабу, кто к остановке автобуса, кто к другим пирсам. Наша лодка лежала внизу, погруженная на две трети, и по ее палубе бродила черная фигурка часового. Я поднимался по деревянной лестнице, что лежала на боку сопки, к почте. Лестница была ступенек в двести. Десятка через три я понял, что идти выше уже не могу. Икры ног не просто ныли - их резало изнутри.

Чуть повыше меня остановился заместитель с Игорем. Выше всех поднялся Киреев. Но и он поднимался, уже упираясь руками в колени. Потом остановился и он и, как все, повернулся к заливу. Никто ничего не говорил. Все тяжело дышали и смотрели, улыбаясь, назад.

Кто это говорит, что моряков море только закаляет?

Как бы успокаивая - мол, слабость эта временная и очень ненадолго, - ноги быстро приходили в порядок. Пропала боль. Ушло нытье. И по дощатой лестнице на боку сопки опять затопали шаги. Еще раза четыре остановившись, я добрался до почты.

Писем было шесть.

Каждое из них от меня чего-то требовало.. Особенно те два, которые, казалось, не требовали ничего.

Пора было ехать домой.